— Странная девица ты, — задумчиво сказала Красия. — Но забавная. Будешь неподалеку от леса нашего — в гости заходи.
— Заходи, — закивала Ладка и крепко-крепко обняла на прощание.
Яснорада обняла в ответ, скрестив на спине лесавки руку и ветку.
***
Когда поляна с лесной нечистью осталась позади, она спросила Баюна:
— Помнишь, Красия меня подменышем назвала? Отчего, знаешь? — Задать вопрос ей самой Яснорада все-таки постеснялась. — А Ладка еще говорила что-то про Явь…
Баюн слушал, слушал голоса своих духов навьих. Покивал и только потом отозвался.
— Не все лесавки да лесовики рождены от кикиморы и Лешего. Есть среди них и заблудившиеся в лесах дети. Кого мать бранным словом прогнала, кого заманил в чащу сам Леший… Назад они уже не возвращаются, про жизнь прошлую навсегда забывают. Кожа их белесая с волосами русыми зеленеют да листвой покрываются. Лес становится землей их родной, отцом — Леший. Говорят еще, сами лесавки приучены из колыбелек явьих девочек похищать, своих будущих сестричек. Те растут, и вовсе природы своей не зная, и года спустя от нечисти навьей их уже не отличить.
Яснорада вспомнила светлую, будто солнышко, лесавку и мотнула головой.
— Не может быть, чтобы Ладка детей похищала. Вырастит даже, века в лесу проживет — а такой не станет.
— Навьи дети как люди, Яснорадушка. И хорошего от них можно ждать, и плохого.
Они шли через лес, а слова Баюна еще долго не давали ей покоя. Долго молчала она, размышляя.
— Знаешь, что странно? — спросила Яснорада, вспугнув подступившую к ним тишину.
Будто обрадовавшись звуку ее голоса, где-то в высокой кроне деревьев запела птичка. Баюн непременно сказал бы, что это за птица и может даже, о чем она поет, если бы не слова Яснорады.
— Что же?
— Сколько мы идем по лесу, ты ни разу к еде не притронулся.
— Не по мне ягоды эти да грибы, — поморщился Баюн. Добавил мечтательно: — Молочка бы да каравая…
Посмеиваясь, Яснорада сказала:
— Вот только я без этих ягодок и грибов не прожила бы — голод бы замучил. А тебе все трын-трава. И подрос ты на целый аршин… на пол-аршина так точно.
— Правда? — Остановившись, Баюн ощупал пушистый живот. Спросил обеспокоенно: — Поправился, говоришь?
Яснорада с фырканьем закатила глаза.
— Не поправился, а вырос. А расти-то тебе с чего?
Баюн сосредоточенно хмурился, с подозрением оглядывая собственное тело — слова Яснорады его, верно, не убедили. Она же размышляла вслух:
— Я вот еще о чем думала. Как ты выжил в лесу своем, без молока да без караваев?
— Спал я, — неуверенно отозвался Баюн.
— Но когда люди спят, когда спит даже навья нечисть, им тоже нужна еда.
— К чему ты клонишь, Яснорадушка?
— Чужие истории тебя кормят, — наконец выдохнула она. — С тех пор, как навьи голоса с тобой говорить начали, ты не по дням, а по часам растешь. Вот я и подумала… Что если тебе в уши нашептывали истории, пока ты, словно Леший, сторожил свой лес? Вот отчего ты помнил, что такое Навь — голоса твои, соглядатаи, осведомители, тебе рассказали.
Глава восемнадцатая. Волшебные гусли
Та ночь, как понимал теперь Богдан, была переломной.
Однажды его одноклассник серьезно заболел — гриппом, кажется. В один из дней температура подскочила до сорока. Врач сказал: если эту ночь переживет — значит, выживет.
Что бы ни произошло с Богданом, ночь, когда его объял смертельный, промораживающий до костей холод, он тоже пережил. Беда в том, что проснувшись наутро (удивительно, что вообще уснул), он почувствовал в себе что-то странное. Что-то новое. Что-то чужое. Проблема в том, что это «что-то» не так-то просто было распознать. Объяснить — еще сложней.
За завтраком он был молчалив. Пришел Матвей — чуть раньше, как обычно. От яичницы отказался, от чая с печеньем не смог — тоже как обычно. С набитым ртом рассказывал маме Богдана о том, что сердце птицы во время полета бьется тысячу раз в минуту, волнистые попугайчики могут поворачивать голову на сто восемьдесят градусов, как совы, а красавцы снегири, кроме семян и ягод, едят пауков. В копилке знаний Матвея лежало с сотню фактов о птицах.
— Почему птицы? — с улыбкой спросила Екатерина Олеговна.
Матвей задумался, но совсем ненадолго.
— Они свободны. Вольны делать все, что захотят. Могут улететь хоть на край земли, хоть на Северный полюс. И увидеть то, чего никто не увидит.
— Но ведь ты не станешь птицей лишь оттого, что наблюдаешь за ними, — рассмеялась Екатерина Олеговна.
Заправила за ухо гладкую темную прядку и подлила в кружку Матвея кипяток.