— Навь забирает их себе, — подтвердила Настасья.
— А что до тех, кто в Кащеевом граде живет? — медленно спросила Яснорада.
— Если стихия их, как меня, позовет, значит, уйдут они и будут принадлежать той стихии.
Яснорада не знала, что и думать. Она не была очарована Навью и прежде; красотами ее, лесами, лугами и долинами не обманывалась. Знала, как может быть опасна матушка-природа, особенно та, что взрастила, вскормила своим молоком нечисть. И все же слова Настасьи неприятно ее удивили.
Явь и Навь, выходит, связывал не только Калинов мост. Было и еще кое-что, и имя ему — стихия.
Яснорада бездумно шагнула вперед, опуская босые ступни в прозрачную студеную воду. Вскрикнула, когда от лодыжки наверх потекла серебристая вязь, покрывая кожу рыбьими чешуйками. Отпрыгнула назад, на берег, но чешуя никуда не делась. Поблескивала влажно, притягивая солнечные лучи и чужие взгляды.
— Ты ж гляди, — всплеснула руками одна из сестер Настасьи, — русалка!
«А до этого лесавкой была…»
И должна была Яснорада заподозрить, что последует дальше, да слишком глубоко в свои мысли ушла. Одна из мавок подскочила к ней и царапнула кожу повыше запястья. Яснорада ойкнула, а потом вздохнула, терпеливо ожидая, что мавка в ее венах разглядит.
— Кровь в ней, не вода, — разочарована протянула речная нечисть.
Баюн позволил себе засомневаться.
— Не вода же по венам у вас течет.
Мавка, кинув на него быстрый взгляд, провела ногтем — фиолетовым, будто от холода — по собственной коже. Кровь ее оказалась не алой, не багряной — призрачной, бледно-синей. На безупречной внешности мавок эта особенность никак не отразилась. Кожа речных духов была матово-белой, как у знатной дамы, что нежила тело в меду и молоке.
«Жди от нечисти одни обманы», — устало подумала Яснорада.
Настасья задумчиво кусала губы. Такой тихой Яснорада видела ее, пожалуй, впервые. Обычно у бывшей невесты Полоза находились ответы на все вопросы, да и долго думать она не привыкла — неудержимая, словно молния или быстроногий скакун, тут же бросалась в бой. Рьяно доказывала правоту, не допуская и тени сомнений, что могла оказаться неправа.
Но теперь она молчала, глядя на покрывшую тело Яснорады рыбью чешую.
— Поспрашиваю я у цариц русалок из других заводей, — наконец сказала она. — Может, что и подскажут. А сейчас идем! Будешь в моем царстве желанной гостьей.
Яснорада кивнула. Отвлечься от мыслей, что с каждым проведенным в Нави днем стучались в голову все настойчивее, ей бы не помешало. Она зашла в воду, и ноги тут же защекотало, а затем закололо крохотными иголочками — от пальцев до бедер они покрывались чешуей.
Стоило по макушку погрузиться в воду, что-то на шее лопнуло и раскрылось. В легкие ворвался воздух, которого здесь и вовсе быть не могло. Но грудь Яснорады вздымалась, она дышала, растерянно поводя вокруг себя рукой. За другую ее ухватила Настасья. Рассмеялась — вверх взлетели прозрачные пузырьки, — когда увидела некую в ней перемену, и повела за собой на глубину.
На дне реки стоял русалочий дворец. Со стенами тонкими, полупрозрачными, он казался сотворенным из застывшей толщи воды, из хрупкой ледовой глазури. Будто лианы — руины, что покоились в явьих джунглях, стены оплетали речные водоросли. Вслед за Настасьей Яснорада блуждала — плыла — по широким залам. Прогулка закончилась в разбитом у дворцовых стен водорослевом саду.
— У морских цариц дворец так дворец! Кристальный, выточенный из рифов. Мой поскромнее будет…
— Все равно красивый, — искренне сказала Яснорада, уже не удивляясь, что наравне с русалкой может говорить под водой. — Как тебе живется здесь?
— Уж точно не хуже, чем в царстве Кащея. — Настасья поморщилась. — Река, что б ты знала, все тот же город. Есть речные дороги, есть теплые, прогретые солнцем заводи, где мы любим нежиться на солнце, есть глубокие омуты, где стоят наши дворцы. Мы, как сухопутные странницы, блуждаем по перекатам, порогам, протокам и отмелям. Пейзажами любуемся — вода тоже может быть разной. Но здесь я предоставлена самой себе. Здесь я свободна.
— И здесь ты начальствуешь над речными духами…
— Вместо того, чтобы быть ряженой куклой Мораны, — подхватила Настасья. — Да. Здесь мои сестры. Такие, какие есть. Бывают хорошими, бывают плохими, но маску добродетельности на себя не натягивают. Не строят козни друг другу, потому что мы — семья. Пусть и чудная для кого-то.