— Ты серьезно?
— Где-то что-то увидел? — с обаятельной улыбкой выкрутился Матвей.
Богдан вздохнул.
— Да мерещится всякое.
«Всякое» продолжало смотреть на него со двора заброшенного дома.
В школе клякс-теней не было. Ни одной. Были толпы щебечущих одноклассников, кривые или доброжелательные взгляды, а еще — уроки.
«Скорей бы лето…»
Богдана разморило — солнце припекало, а он сидел у самого окна. Даже холодок, поселившийся в груди, казалось, навеки, не слишком-то спасал от духоты. Он черкал карандашом в тетради, безуспешно подражая Матвею — пытался рисовать. Выходило ужасно. К тому же карандашный рисунок не мог передать ни зелень глаз, ни золотистость волос… Разве что веснушки — да и то вынужденно нарисованные серо-черным карандашом, а потому растерявшие часть своего очарования.
Мысли потяжелели и запутались. Ненадолго — для Богдана припасли ушат ледяной воды. Когда Ольга Дмитриевна, учительница по литературе, вошла в класс, вслед за ней вплыла узкая и худая клякса.
Богдан сжал пальцы в кулак так резко и сильно, что сломал карандаш. Матвей глянул на него, встревоженный резким звуком. Тот все еще отчего-то звучал в голове, слишком похожий на хруст сломанных костей. Клякса, идущая за Ольгой Дмитриевной, не отставала.
— Богдан, — тревожно позвал Матвей.
Он дернул головой, не отзываясь. И весь урок только и делал, что наблюдал за кляксой. А та следовала за Ольгой Дмитриевной, словно тень.
Из школы Богдан вернулся мрачный. Забросил сумку, сжевал бутерброд на ходу и снова вышел на улицу. Матвей вечером собирался нагрянуть к нему домой — делать домашку. До этого времени Богдан планировал вернуться. А пока…
Он прошелся по городу без видимой цели, но мысленно фиксировал все. Сколько видел клякс в автобусе — ни одной (кажется, городской транспорт им пришелся не по нраву). Сколько видел их в парке — несколько, и большая часть тянулась за людьми, а не пряталась среди скамеек и деревьев.
Больше всего их было на улице Западной, в той самой череде старых домов. Каждый раз, оказываясь здесь, Богдан вспоминал деревню. Бабушкин огород, дедушкин сарай с инструментами. Майские шашлыки во дворе, посиделки семьей на большие праздники… И, конечно, «вечерние» гусли.
Этот раз стал исключением — все внимание Богдана на себя перетянули кляксы. А их здесь оказалось много. Смотрели на него из прорех в заборах, из щелей в калитках, из окон пустующих домов.
Домой Богдан вернулся совершенно разбитым. Он ощущал себя игрушкой, из которой вытащили вату через вспоротые швы. Закрыл за собой дверь спальни и растянулся на кровати. Вместо мыслей — вязкая глухая пустота.
Любой на его месте провел бы пугающую до мурашек параллель. Авария. Пусть и недолгая, но кома. Порой ему бывает так холодно, будто кожа перестает воспринимать солнечный свет. А тут еще эти до ужаса странные тени. Они будто вылезли из иного измерения… из потустороннего мира.
«Прекрати нести околесицу».
Жаль, теней не возьмешь за грудки, не встряхнешь и не вскричишь: «Что тебе от меня нужно?». Или…
Мысль Богдан даже не додумал. Поднялся рывком и рванул к одной из клякс, которая своим присутствием изрядно портила ему существование. Взялся наугад, наобум… но рука, пройдя насквозь, схватила лишь воздух.
Богдан шумно выдохнул. Значит, они не материальны. Значит…
А что, собственно, это значит?
Было бы странно, если бы клякса — игра света и тени — была ощутима. Куда проще предположить, что бесплотность — нормальное состояние для нее. Но ведь даже теперь, когда Богдан взбаламутил воздух, клякса никуда исчезать не собиралась.
— Что вам от меня нужно? — взъярился он. — Что вы?
Кляксы молчали.
Глава двадцать первая. Навья суть
— Как ты, Яснорадушка?
— Хорошо.
И самой не понять, покривила душой или не покривила. Они лишь недавно вкусно пообедали: Баюн кормился историями, что шептали ему навьи духи, Яснорада — грибами и ягодами. Кожу нагрело солнцем, в высушенных им же сапожках по долинам и тропинкам идти было легко. Воздух здесь, в Нави, был особенный — травянистый и сладковатый. И пока сытое тело полными легкими его вдыхало, в душу настойчиво лезло серое, словно туман, беспокойство.
Очень долго Яснорада складывала в окованный медью ларец в ее голове вопросы с сомнениями, страхами и догадками, и чувствовала, что настал черед его, прежде запечатанный, открыть. Давно настал, если быть честной перед самой собою. Но слишком много сил ушло, чтобы просто примириться с мыслью: в Кащеев град и терем с Ягой для Яснорады возврата нет. Что она больше — не невеста Полоза, которая знала, что никогда не станет его женой, лишь носила титул этот, то ли Мораной, то ли Кащеем, то ли самим Полозом выдуманный. Носила его, как девицы — чепцы, кокошники да бусы рубиновые.