Тут-то и вспомнилось, как промок ее сапожок, который едва не забрала с собой трясина, как наполнился хлюпающей при каждом шаге болотной водой. Как кожа Яснорады стала зеленоватой, а прядь обернулась водорослью. Они с Баюном еще думали — чары болотные.
Тогда все это и началось.
Перемены не пришли из ниоткуда. Через осколки Нави они просочились в ее кожу. Ворвались в уши журчанием ручья, криком птиц, шорохом слетающих с веток по осени листьев. Проникли в ноздри удобренной дождем землей, оставшимся от костра пеплом, соленой морской водой и ветром, что нес с собой тысячи этих запахов.
Яснораде казалось, что она утратила себя, растворившись в голосе, вкусе и запахе Нави. Но на деле она лишь скинула человечью шкуру, как змея — выползок. А под ней осталась сама ее суть. Земляная ли, водная ли… Настоящая. Живая.
Она кружилась вихрем из ощущений, пока не натолкнулась на что-то чуждое самой навьей природе и воцарившейся в ней весне.
Обожгло холодом, острые края снежинок царапнули незащищенное человеческой кожей горло. Удар о невидимую чуждость, как пощечина, отрезвил Яснораду, отбросил далеко назад. Теперь, когда противоестественным холодом у нее забрали запахи и звуки, она словно ослепла. Кое-как, наугад, вернулась в себя, торопливо втиснула навью суть в человеческую шкуру.
Не сразу, но заставила себя открыть глаза. Хрипло сказала:
— Кто-то идет за нами. Может, и не враг, но отчего тогда прячется?
И отчего от него веет такой стужей?
Шерсть на загривке Баюна стала дыбом. Он заозирался вокруг.
— Духи твои могут его разглядеть? Они вообще… видят?
— Нет у них ни зрения, ни слуха. Только память. Да и ту еще надо расплести.
Яснорада поняла это по-своему: Баюну голоса шептали сотни историй и из них еще нужно было выбрать ту самую, верную.
— Они не чувствами живут, а памятью человеческой. Подойду я к кусту с волчьей ягодой, они покружатся рядом и вспомнят, как кто-то, взявший их в рот, умирал. Подойду к тихой заводи, где плещется русалка, они вспомнят, как кричал тот, кого она тащила с собой на глубину.
Яснорада вдумчиво кивнула. Так чувствовала она Навь, когда выскользнула на мгновения из своей шкуры. Не видела, как выглядит небо, но чувствовала себя в нем. И запах земли в ней был не запахом — чьей-то памятью, и в тот миг сама Яснорада была землей.
— Чуют они что-то… там? — Она махнула рукой, не зная верное направление.
— Холод, — в очередной раз прислушавшись, хмуро сказал Баюн. — Мертвость какую-то, пустоту, которую Навь отторгает. Кто бы ни был это, неслышно ходит, знаючи, но от навьих духов ему не скрыться. Что делать будем?
— Подстережем. Могут твои духи предупредить нас, когда тот, кто стужу несет, задремлет?
Кот покачал головой.
— Говорят, не спит никогда.
Яснорада молчала, глядя в землю, будто та могла подсказать ответ. Поднялась и направилась в сторону небольшой чащи — удобного места для пряток. Ей надоело бояться — перемен, новизны, огромного незнакомого мира, навьей нечисти…
Которой она, как оказалось, была сама.
— Выходи, — потребовала Яснорада, остановившись у лесной гряды.
В голосе звучали непривычные, незнакомые нотки. Со стороны она могла показаться волевой и сильной духом. Все потому, что в этот миг Яснорада пыталась влезть в шкуру Ягой: представить, что бы мать ее приемная сделала, что бы сказала, как звучали бы ее слова. Подражательница, пересмешница — вот кем она сейчас была.
Баюн, конечно, в стороне не остался. Пришел по ее следам, встал сбоку и даже когти выпустил. Острые, железные, смертоносные. Приободренная одним его присутствием, Яснорада продолжала:
— Не знаю, кто ты и что задумал, но зла мне и моему другу не причинить. Не позволю. Навь на моей стороне, она меня принимает — своей землей, ветром и водой. Тебя же, чуждость, она стремится отторгнуть.
Не запугивала — чувствовала так, как говорила. Всей своей человеческой кожей, всей своей навьей душой.
Так и не дождавшись ответа, развернулась.
— Подожди.
Знакомый, отрешенно-холодный голос. Мара?!
— Что ты делаешь здесь? — изумилась Яснорада. — Почему прячешься?
— Боялась, что ты меня прогонишь… Потому и пряталась.
Она вышла из-за деревьев — прекрасная и холодная, словно зима. Яснорада безотчетно ждала, что вокруг Мары закружатся снежинки. Отделятся от белых, что изморозь, волос, от белоснежной, словно кость, кожи.