— Интересный все же нрав у навьей нечисти. И устои занятные: или несметное богатство от них получишь, или солнечный удар, — тихо хмыкнула Яснорада.
Мара шла вперед с лицом гладким, что камень. Будто и вовсе не слушала, о чем они говорят.
— Есть среди них и ржаницы, что во ржи живут, и сковородницы, — продолжал Баюн. — В руках у последних, знамо, сковорода. Захочет — от солнечных лучей ею хлеба и травы прикроет, захочет — начисто сожжет. И детей в полях оставлять одних опасно. Моргнуть не успеешь, как исчезнет явий ребенок, а появится навья полуденница.
Яснорада поежилась.
— Столько угрозы от танцующих красавиц в летящих платьях… Опасна Навь для людей Яви.
— Не только для нее, — как-то невесело хохотнул Баюн. — Встретилась бы нам сейчас полуденница, так просто бы не отпустила. Начала бы загадки загадывать, а если не разгадаешь — защекотала бы до полусмерти.
Хорошо, что сейчас весна, а не середина лета. Яснорада не была мастерицей ни в загадках, ни в плясках.
— А ну кыш отсюда! — перебил ее мысли недовольный окрик. — Все посевы мне холодом своим побьете!
Яснорада оглянулась не на источник шума — на Мару. И только сейчас, уже зная, куда смотреть, разглядела тянущийся за ней морозный след. Там, где прошла дочка Мораны, трава прибилась к земле и покрылась слоем серебристого инея. Колосья пшеницы, коснувшиеся плеч Мары, пожухли вовсе.
Перед Яснорадой выскочил сухопарый мужичок со светло-голубыми глазами навыкате и бородой из золотистых колосьев. Кожа бурая, словно земля. Одеждой ему служила грубая холстина, обувью — лапти.
Мара подняла руку, и вокруг нее завьюжила метель.
— Останавливать будешь — покрою снегом все поля.
— Нет не покроешь!
Царевна перевела стеклянный взгляд на Яснораду.
— Он мешает нам, преграждает путь.
— Это мы ему мешаем, — вздохнула Яснорада. — Нельзя использовать силу лишь потому, что с тобой кто-то не согласен. Неправильно это. Некрасиво.
— Что мне до этой красоты?
Раздосадованный Баюн начал:
— Разве мать тебя не учила…
— Мать?
Тонкие брови не дрогнули, в глазах, будто черные воды, плескалась пустота.
— Морана, — подсказала Яснорада.
— Она мне не мать. Она меня сотворила, соткала из стужи и льда.
Выходит, человеком Мара себя не считала.
— Я разрешила тебе пойти со мной, а значит, пока я рядом, ты никому не причинишь вреда. Оставь при себе свою стужу.
Мара долго смотрела на нее в упор. Что-то решив для себя, опустила руку и пошла вперед, как ни в чем не бывало. Луговички, что столпились позади хозяина полей, за ней не последовали. Смотрели на Яснораду и Баюна огромными и голубыми, что само небо, глазами.
— Никогда больше через мои поля не ходите, — гневно сказал полевик.
И исчез, забрав с собой сыновей.
Яснораде стало неуютно. Она без году неделю в Нави, а уже успела нажить себе врага. Но о своем решении взять в попутчицы Мару она не жалела. Пошла бы царевна через поле одна, не осталось бы ни ржи с пшеницей, что колыхались на ветру, ни трав, ни цветов луговых. Покрыл бы поле белый саван, весь урожай под собой схоронив.
— Идем, — со вздохом сказала она Баюну.
У кромки полей они встретили шустрого межевика. Братец луговичка, тоже маленький ростом, но с очень загорелой кожей, при виде чужаков ойкнул и бросился прочь, сжимая в руках пойманную — для отца-полевика, верно — птицу.
— Трусишка, — ласково рассмеялась Яснорада.
— И я бы напугался, если бы кто-то привел ко мне царевну стужи, — буркнул Баюн.
И снова Мара не разглядела в словах кота почти не прикрытый смысл, ни упрека в них не увидела. Но, к удивлению Яснорады, отозвалась:
— Они — весна, я — зима. Мы плохо уживаемся друг с другом.
— Покажи мне того, с кем ты можешь ужиться…
— Баюн, — мягко попросила Яснорада.
Остаток дня шли они в молчании.
***
Катилось яблочко по блюдцу, открывая взгляду Яснорады многоликую, причудливую Явь. Вернее, только одну ее часть.
Вернее, только одного человека.
— Любуешься своим ненаглядным? — мурлыкнул Баюн, показываясь за спиной.
Яснорада вспыхнула. Подавила порыв спрятать волшебный подарок Ягой.
— Он не мой ненаглядный, — запальчиво возразила она.
А взгляд так и притягивало отражение в блюдце: смоляные волосы и глаза колдовские, серые.
«Простое любопытство» — убеждала саму себя Яснорада.
Но сердце полнилось тревогой за Богдана, когда он глядел в пространство стеклянными глазами. Что он видел? Что внушало ему страх? Не могла Яснорада наблюдать за ним постоянно. И помочь ему тоже ничем не могла.