— Как же, как же, — снова промурчал Баюн. Новые нотки появились в его голосе. — Вижу, как взгляд твой, обращенный на красавца-молодца, туманится, словно хмелеет. Знаком он мне, этот взгляд. И сердечко твое, небось, бьется пуще обычного, когда на гусляра своего смотришь?
— Бьется, — призналась Яснорада.
— Ох, известно мне это томление. Влюбляешься ты в него, Яснорадушка.
Она вспыхнула, словно лучина.
— Но я ведь почти его не знаю…
— Иногда и жизни не хватит, чтобы человека узнать. А иногда с первого взгляда чуешь в нем что-то свое, родное.
— А ты когда-нибудь такое чувствовал? — полюбопытствовала Яснорада, и без того донельзя смущенная.
Баюн пробормотал что-то в ответ. Значит, как ее донимать своими уроками о любви — так пожалуйста, а самому отвечать…
— Ну скажи, скажи, — умоляющим голоском протянула она. — Есть ли у тебя на примете славная кошечка? Какая-нибудь прекрасная мягколапка?
— Не нужна мне никакая кошечка, — фыркнул Баюн. Выпятил грудь. — Я и без того хорош.
— Ага, — прыснула Яснорада. — Сильный ты и независимый.
— Ты потому гусляра спасла, что что-то к нему почувствовала? Потому что его полюбила? — раздался холодный голос.
Яснорада, успевшая позабыть о Маре, вздрогнула. Медленно отозвалась:
— Нет, не потому.
— Точно? — Мара не опустилась на траву рядом с Баюном и Яснорадой. Осталась стоять и глядеть на них сверху вниз, словно царица со своего помоста. — В свитках берестяных много таких историй. Богатыри своих зазноб спасают, да и те порой не отстают. И все они о любви твердят, как будто это чары какие, способные человека направить или изменить.
— Чары… — задумчиво произнес Баюн. — Может, оно и так, да только чары эти созданы не человеком.
— А кем же? Богами? Родом? Матерью Сырой Землей?
— Да кому ж это ведомо?
Мара поморщилась.
— Почему у ведуний нельзя спросить?
Яснорада тихо рассмеялась.
— Боюсь, этого не знают и они.
Мара поджала губы неодобрительно, смерила кота студеным взглядом.
— Их задача — ведать, как задача Вия — судить, а Мораны — царствовать.
— Сложные вопросы ты задаешь, царевна, — хмыкнул Баюн. — Те, на которые не каждый колдун и ответит.
Яснораду все ж радовало, что Мара их задавала. Навь ли тому причиной или нечто иное, прежде сокрытое, но царевна будто и впрямь пыталась понять людей. Что они чувствуют, отчего поступают так, а не иначе…
Но хватит ли этого, чтобы однажды она изменилась? Способна ли Мара сама научиться чувствовать, а значит, стать по-настоящему живой? Перестать быть прекрасной каменной статуей — совершенной снаружи, но полой внутри, мертвой, как оставленное ею царство?
Или зима, пускай и рукотворная, навеки останется зимой?
Глава двадцать четвертая. Квалификация нечисти
— Так, ну что я могу тебе сказать… — протянул Матвей.
Богдан потер виски. Солнце нещадно било по воспаленным глазам. Всю ночь он промучился без сна, а в награду увидел в своей комнате новую тень. Если бы события последних дней и недосып так его не вымотали, наверное, пополнение в славном семействе клякс его бы напугало. Потому что фигура эта казалась хоть и размытой, но слишком похожей на человеческую. Да еще и с него ростом.
Они сидели в школьной столовой. Матвей только что впихнул в себя обед (вместо выделенного руководством школы часа это заняло у него минуту). Теперь, полный сил, он готовился рассказать Богдану все, что успел узнать. При том, что новые сведения от друга он получил утром, по дороге в школу.
— Если взять за основу, что первая… главная, назовем так… клякса… тьфу, главное существо — это домовой, то худая, узкая и длинноносая — это кикимора.
— Болотная? — устало спросил Богдан.
На этом все его знания о кикиморах себя исчерпали.
— Они бывают и домовыми, — почему-то радостно поведал Матвей.
Богдан щурил один глаз, вторым глядя на солнце сквозь большие, едва ли не во всю стену высотой, окна столовой.
— Ерунда какая-то. Кикимора, домовой… Детские сказки.
— А тени-кляксы, которые оживают и превращаются в непонятных существ?
Он неопределенно повел плечом.
— Если бы я сказал тебе, что они — вампиры, ты бы охотнее поверил, чем в кикимору и домового? — хмыкнул Матвей.
— Не похожи. Но твою мысль я уловил.
В чем-то Матвей был прав. Поверить в вампиров, оборотней и прочие мифические создания Богдану было бы проще. Да, они все еще оставались фантазией, выдумкой — во всяком случае, для большинства людей. Но о них снимали популярные современные фильмы, писали книги. Для славянской нечисти, за редким исключением, место находилось только в сказках и старых фильмах, которые уже мало кто смотрел.