— Моя смерть.
И все кляксы вдруг обрели очертания. Пусть они и стояли в стороне — дворовые, кикиморы и трясавицы, они казались армией беловолосой. Армией, которая пришла в этот мир, чтобы забрать его с собой.
Богдан сжал руки в кулаки — отчасти инстинктивно, отчасти осознанно, готовый на все, чтобы не даться духам в руки. Но они не двигались. Не шевелилась и незнакомка. Смотрела, глядя на него пугающими черными глазами, которые неестественно сильно выделялись на обрамленном белыми прядями бледном лице.
— Богдан, что проис…
— Тихо.
Он ждал, и она выжидала. Он — нападения, а она чего?
Казалось, для беловолосой стало неожиданностью, что Богдан может ее видеть. Он понял это не по лицу — словно вылепленное из пластика, оно не выражало никаких эмоций. И, казалось, как и лицо куклы, просто не может, не умеет их выражать. Глаза — пустые и темные, словно пропасть. Но незнакомка, приносящая с собой холод, чуть наклонила голову к плечу. Задаваясь вопросом, наблюдая, любопытствуя.
— Иди к черту, — отчетливо сказал Богдан.
Смерть она или не смерть, но это из-за нее мир нечисти проникал в его, настоящий. Из-за нее он какое-то время сомневался в ясности своего рассудка. И слава богу, что рядом оказался Матвей, который своим энтузиазмом, своей безграничной верой в возможность невозможного, пусть и не сразу, но его переубедил.
Белобрысая или не услышала, или не поняла. Продолжала стоять, разве что изменила наклон головы. А вот нечисть, кружащая рядом, поспешила отойти от нее подальше. Богдану даже почудилось, что на лице кикиморы — той самой, домовой — промелькнуло что-то похожее на… брезгливость. А вот высокие уродливые старухи, вероятно, трясавки (характеризуя их так, он основывался на описании Матвея) подобострастно заглядывали в черные глаза.
Богдан не знал, сколько прошло времени — воздух вокруг него будто застыл. Но беловолосая исчезла. Не захлопнула дверь между двумя мирами — оставила приоткрытую форточку. Духи потеряли свои черты, стерли, но кляксами, напоминающими о них, остались.
Какое-то время Богдан молча смотрел прямо перед собой, не реагируя на поток вопросов от Матвея. А потом, изрядно успокоившись, подумал: если он и впрямь начал видеть иной мир… Раз существует нечисть… Выходит, существует и та, что его спасла?
Но неужели она принадлежит тому жуткому миру?
Не может быть. Веснушка совсем не похожа ни на беловолосую куклу, ни на кикимору, ни на трясавку… ни на одну из всех этих клякс. Но если все же она где-то там, за порогом…
Выходит, однажды они смогут встретиться?
Глава двадцать пятая. Чудь
Словно почувствовав одобрение своих спутников, Мара начала засыпать их вопросами. Совсем как любопытный ребенок… Вот только вопросы ее были немного сложней.
— Почему ты так тревожишься за тех, кто тебе чужой? — хмурясь, спрашивала царевна. — За гусляра твоего…
— Он не мой, — поспешно возразила Яснорада, но ее не услышали.
— …За луговичков, за нечисть навью?
Слова: «Я сама, кажется, нечисть» произносить Яснорада не стала. Она и вовсе молчала, не зная, как объяснить то, что чувствовала. Волнение за других казалось ей столь же естественным, как дыхание.
— Это называется «сострадание», — наставительно произнес Баюн. Мурлыкнул: — Попробуй как-нибудь, вдруг понравится.
Мара пронзила его холодным взглядом, словно потоком выточенных из льда стрел. Кажется, она уже начинала улавливать скрытые смыслы за веером слов.
— А почему вы вместе идете? Разве ведет вас общая цель?
Баюн, что легко, пружинисто бежал по широкой тропе на четырех лапах, остановился. Пожал пушистыми плечами.
— Защитник я ее. А ведет нас дружба.
— Дружба? — Мара задумалась было, а потом встрепенулась. — Как у богатырей? У Ильи, Добрыни и Алеши?
Яснорада с улыбкой поняла, что не одна она прежде строила мир за пределами Кащеева царства с помощью историй, вырезанных на бересте. И Мара весь этот незнакомый мир под названием «жизнь», как и самих людей, так для себя узнавала.
— Как у богатырей. — Баюн ослепительно улыбнулся Яснораде. — Только крепче.
Она зарделась.
И на вечных вопросах — о любви и о смерти — Мара не остановилась. Узнав секрет Баюна, она упрашивала его (верней, по старой привычке, велела ему и приказывала) разузнать у навьих духов, где находятся владения Карачуна. Своего, как она считала, истинного создателя.
А значит, Мара и впрямь менялась. Казалось, от безупречной мраморной статуи откалывались куски, чтобы обнажить девичью плоть, столь же нежную, как у недавно появившегося на свет младенца.