И все же потребовалось время, чтобы Мара перестала быть ее оковами. Чтобы Яснорада сумела пусть и не сдружиться с девушкой-зимой, что понемногу училась быть человеком, но привыкнуть к ней и к ее присутствию. К пристальному, порой примораживающему к земле взгляду.
На очередном привале Яснорада вернулась к прерванному обряду — все еще непривычному, чуждому. Вплетала в волосы природные навьи дары под немигающим взглядом Мары. Но прежде, во дворце, в нем сквозил лишь равнодушный холод, а теперь в глазах царевны словно бы зажглась искра.
С Баюном свой секрет Яснорада делила по собственной воле. Мара же оказалась лишь случайным свидетелем, и открываться ей она не торопилась. Но навья суть рвалась наружу. Помнила, что такое свобода, и, запертая в человеческом теле, на неволю отзывалась протестом. Яснораду преследовало ощущение, будто ее заточили в тесном коробе — не вздохнуть лишний раз, не пошевелиться. Казалось, даже солнце теперь не грело — кожа не ощущала его тепла. В ноздри не бил запах земли, травы и листьев. Чувства притупились, как если бы она была сейчас не среди навьих просторов, а в Яви, которую поглотил холодный, вездесущий камень. Или в Кащеевом царстве с его мертвым деревом (а то и костью) и мертвой же землей.
Русалий браслет окольцевал запястье. Яснорада укутала кожу серебристой чешуей и, стесняясь Мары, скинула платье. Тело тут же объяло солнечным теплом, ветер заплел золотистые локоны в колоски, а земля обернула ступни корой и превратила в корни.
— Дите ты навье, еще побольше, чем я, — задумчиво сказал Баюн. — Весенний наряд тебе нужен, самой природой созданный. Как у тех луговичков.
— Не умею я шить из зелени, — развеселилась Яснорада.
Русалки Настасьи просили воду, чтобы та выточила отверстия в камнях для будущего браслета. Мог ли лес по просьбе Яснорады что-то подобное сотворить?
— Мара, позволишь мне кое-что попробовать? — вырвалось у нее.
Кащеева дочь сидела напротив, словно изваяние. Стоило Яснораде заговорить, взгляд царевны сосредоточился на ее лице. Но Мара не отвечала — просто ждала.
— Навьи духи говорят — дальше пойдут фермы и огороды. Увидят, что ты зиму шлейфом тянешь за собой, могут и вовсе не пустить. А нам нужно в город.
При мысли о том, чтобы однажды снова где-то осесть, пустить корни, Яснораде становилось и немного печально, и радостно. Но где-то есть люди, которые могут знать что-то о ней, о ее природе. Пока она металась между болотами, лесами, полями и реками, везде находя частицу своей сути, она так и оставалась всюду чужой.
Ничейной.
— Что ты задумала?
— Ничего плохого, — заверила Яснорада Мару.
Учили ли Морана с Кащеем ее доверию? Знала ли царевна, что это такое?
— Твою зиму забирать я не стану, она — твоя суть. Я лишь хочу немного ее… утихомирить. Стужа останется у тебя внутри, но перестанет выплескиваться наружу.
— И воевать с весной, — хмыкнул Баюн. Подошел вперед, заинтересованный — аж усы подрагивали. — Как ты это сделаешь?
— Пока не знаю, — призналась Яснорада. — Навья сила — дар навий — внутри меня, теперь я ощущаю ее постоянно. Но могу ли другим передать?
— Не дар это вовсе, а сущность твоя. Ты же не просишь рун и обрядов, чтобы быть собой? Вот этому тебе и нужно научиться.
— Быть собой? — рассмеялась Яснорада.
— Именно! — поднял коготь Баюн.
Она зажмурилась. И вроде бы просто все, а очень запутанно.
— Если солнце может греть, вода — дарить людям прохладу, почему ты не можешь своей силой кого-то одарить? В тебе и воды достаточно, и солнца, а с ними — леса и земли.
Яснорада улыбнулась краешком губ. И то верно.
— Хорошо, — медленно промолвила Мара. — Если так хочешь… делай.
Удивленная и обрадованная, Яснорада закрыла глаза и потянулась к царевне — не только телом, но и всем своим естеством. Коснулась кончиками пальцев холодной кожи и влила толику своего тепла. Представляла его солнечными искрами, золотистой пыльцой, сверкающими в лучах песчинками.
Кожа Мары не потеряла белизну, но на щеках проступили два пятнышка румянца. А след из инея, что шлейфом тянулся за ней, будто подвенечное платье, истаял.
Внутри Яснорады стало холодней.
— Ты ж погляди, получилось! — восторженно воскликнул Баюн.
Мара радости кота и гордости Яснорады не разделяла. Как и десятки чувств, что для нее, казалось, недоступны вовсе. Благодарить кого-то она не привыкла тоже, а потому лишь кивнула. Однако сделанного Яснораде было достаточно. Теперь они куда меньше привлекут внимания… и куда меньше заведут врагов.
На фермах Нави трудились люди. Обыкновенные люди — золотистокожие и румяные. Никто путников ни о чем не спрашивал, все только смотрели им вслед.