Или то ее раздосадовало, что Мара за ним наблюдала? Но разве Яснорада не делала того же сама? Не раз, не два она заставала навью беглянку с блюдцем колдовским. А в блюдце том, как в зеркале, гусляр отражался.
В ту пору, когда Вий изгнал Яснораду, Мара сама себя не понимала. То сбежать хотела из царства Кащеева, то остаться — ведь царство это было обещано ей. Ведь рядом была Морана, ее создательница. Внутри Мары словно ярилась вьюга, и успокоиться все никак не могла.
Тогда-то и пришла в ее покои царица. Властным голосом сказала:
— Приведи мне украденную душу. — Чуть смягчившись, добавила: — Я знаю, тебе это под силу.
А как же Морана? Мара скользнула взглядом по рассыпанной на полу бересте. Или царица давала ей цель? Опору, что скрепит то дикое, противоречивое, непокорное, что бушевало внутри? Что не позволит ей рассыпаться и себя потерять?
Когда в самый первый раз открыла в Явь тропы, она и впрямь хотела забрать душу гусляра. А потом засмотрелась на него, но больше — заслушалась. Когда он впервые тронул струны, Мара замерла. Когда заиграл уверенней, звонче, она затаила дыхание и прикрыла глаза. Положила руку на грудь, чувствуя где-то там, в глубине, что-то странное, незнакомое. Вьюга внутри нее присмирела, словно покорные звери заточенной в толщу земли Драгославы.
А когда гусляр, сам того не ведая, показал ей Явь… Будто чужими чарами ведомая, Мара сама шагнула на тропу. Никем не замеченная, бродила по миру гусляра. Заглядывала в окна, оставляя на нем инеевый узор. Поземкой, сквозняком проникала в чужие дома через щели. Жадно вглядывалась в лица, вслушивалась в беседы и… наблюдала.
Столько улыбок Мара за всю свою жизнь не видела. Люди явьи чудные, шумные, наполненные чувствами, словно колодцы — водой. Они рыдали навзрыд и громко смеялись, целовались так, будто рядом не было никого. Бежали под дождем, отчего-то счастливые, хоть и до нитки промокшие. Злились так, что пытались пробить кулаками стену. За дорогое их сердцу дрались — и не до первой крови. Бурно ссорились, бурно мирились. Словно в последний раз.
Мара, конечно, встречала и других, куда больше похожих на нее — тех, что прятали чувства под оболочкой равнодушия, спокойствия и смирения. Или тех, на чьих лицах отпечаталась усталость, а на плечи, казалось, давил груз прожитых лет. Но очаровали ее первые. Те, что были словно открытыми книгами. Те, что своими словами и яркими чувствами будто выткали для нее новые истории, так не похожие на нацарапанные на бересте.
Понимала Мара, что с гусляром они связаны — нитью крепкой и жесткой, словно струна. Умрет он — и она больше не сможет шагнуть в Явь и тропу туда не откроет. И людей явьих больше не сможет узнавать. Но украсть его душу Маре велела сама Морана. Царица смерти и обманов. Та, что ее создала. Как могла Мара ее ослушаться?
От мыслей громких, настойчивых, от сложных вопросов и терзаний она и сбежала в Навь. Отправилась, как водится, искать свое место.
Три мира лежали перед ней как на ладони. Мир закостеневший, мертвый — Кащеево, Сороковое царство. И два живых, но таких разных — каменно-стеклянная Явь и Навь золотисто-изумрудная.
И нигде Мара не чувствовала себя своей.
То ли зима, то ли девушка. Царевна мертвого царства, для которого, кажется, она стала слишком жива.
Глава двадцать седьмая. Душа, завещанная смерти
Четверо стояли на поляне за городом, и ни один из них не был полностью человеком.
— Коль не было б между тобой и твоим нареченным связи — тяжело бы пришлось, — заметил волхв.
Яснорада не стала поправлять его, но порозовела. Баюн отчего-то довольно фыркнул.
— Не пугай только Богдана, ладно? — смущенно попросила Яснорада. — Не… заговаривай.
Баюн присел на задние лапы и хвостом их обернул.
— Я буду самым послушным, самым обычным и самым примерным котом.
Яснорада рассмеялась и нежно его погладила.
— Обычным ты никогда не будешь. Ты — особенный.
Баюн довольно замурчал под ее ладонью.
От босоркани только сущность ее двоякая требовалась, а потому кудесил один волхв. Пространство перед Яснорадой подернулось рябью, а потом разошлось — как волны на море, стирая целые пласты реальности. Она будто снова смотрелась в волшебное блюдце, которое разраслось до небывалых размеров и встало перед ней стеной.
Богдан был не один. Вместе со знакомым Яснораде рыжим пареньком они склонились над разбросанными по полу книгами.
— Говорю тебе, из Нави они являются, — горячо говорил рыжий. Подняв голову, побледнел. Сказал отчетливо, глядя на Яснораду: — Ой.
— Вот тебе и ой, — передразнил Богдан, не отрывая взгляда от черно-белых строчек.