Волхв откашлялся, чтобы привлечь его внимание. Удалось — теперь на них смотрели оба. Богдан не ойкнул и не побледнел.
— Привет, Веснушка, — очень тихо и очень спокойно сказал он.
Яснорада вскинула руку к щеке — вспыхнувшей изнутри, наверняка заалевшей. Богдан чуть повернул голову к рыжему другу, но от нее взгляда так и не оторвал.
— Я же говорил… Говорил, что она настоящая.
— Ты… помнишь меня?
— Помню. Я не знаю, где я был, но там была и ты.
Тепло в голосе Богдана окутывало Яснораду, словно пуховое одеяло. Оттого, верно, ей и было так жарко.
— Калинов мост, — прошептала она. — Я столкнула тебя, чтобы от смерти — от царицы Мораны — увести.
— Вот почему я выжил, — покачал головой Богдан. — Хотя не должен был.
— Должен был! — пылко возразила Яснорада. — Твоя музыка — самое чудесное, что я когда-либо слышала!
На губах Богдана появилась лукавая улыбка.
— Ты слышала, как я играю?
— Ой. — Яснорада и прикусила бы язык, да уже слишком поздно. — Я… потом объясню, ладно?
— Обещаешь?
И снова это лукавство и смешинки в колдовских глазах.
— Обещаю…
Богдан, посерьезнев, вгляделся в ее лицо.
— Я не знаю, что происходит… До конца не знаю. Но если ты действительно меня спасла… Спасибо, Веснушка.
Яснорада попыталась ответить, но отчего-то не смогла. Ни звука не вырвалось из пересохшего горла.
— Мы вам не мешаем? — невинным тоном осведомился рыжий.
Она, моргнув, пришла в себя — словно в озеро с прохладной водой нырнула. Так кстати вспомнилось, что на поляне она совсем не одна… Что рядом не только родной уже Баюн, прячущий в усах довольную улыбку, но и совсем чужие волхв и ухмыляющаяся босорканя.
Лицо Богдана стало сосредоточенней, морщинка меж бровей — глубже.
— Но если ты наблюдала за мной… Я видел кого-то. Тень девушки или женщины. Белую, ледяную, пугающую. Рядом с ней всегда было очень холодно. — Он резко, решительно мотнул головой. Сказал с пылом: — Не верю, что это была ты.
Выходит, довелось ему все же увидеть Мару…
— От той, что холод приносила, Яснорада тебя и спасла, — вздохнул волхв.
Ему, верно, не терпелось вернуться в Чудь. Вот, как мог, так их и поторапливал.
— Яснорада… — заворожено сказал Богдан. Засмеялся смущенно. — Прости, Веснушка, что даже не спросил твоего имени.
— Ничего. — Она застенчиво улыбнулась. — Мне нравится быть Веснушкой.
Волхв снова вздохнул — куда красноречивее, чем прежде.
— Душу твою сберегла она, да ненадолго. Так может, не стоит и время терять?
Яснорада стремительно развернулась к волхву. Успела бы — зажала ладонью рот. Но увы, не успела, а слово, как водится, не воробей…
— Ненадолго?
Спрашивал не Богдан, а его рыжий друг.
Яснорада прикрыла глаза. Медленно выдохнула, внутренне подбираясь.
— Морана, царица мертвого царства, охотится за Богданом. Та, что приносила холод и открывала пути в Навь — ее дочь.
— Ее можно переубедить? — с робкой надеждой спросил рыжий.
— Саму Мару — возможно, ее мать — нет. Да и отца, боюсь, тоже. Кащей помешан на золоте, а мужчины мертвого царства добывают его для царя.
Только сейчас, уже зная правду, Яснорада задумалась: а были ли золотоносные жилы и залежи руд Кащеева града настоящими? Или Морана, царица обманов, и их создала?
— Подождите… — хрипло обронил рыжий. — Тот самый Кащей? У которого смерть в игле, а та — в яйце, а то — в птице?
Волхв, босорканя и Яснорада обменялись недоуменными взглядами. Баюн тихонечко фыркнул.
— Нет у Кащея смерти, — сказал волхв наконец. — Часть он древа мирового, что значит, всего мироздания.
— И что нам теперь делать? — растерянно спросил рыжий.
Богдан качнул головой, сжал в кулаки руки. Те, что так трепетно сжимали в руках гусли. Те, что сейчас казались готовыми отразить любой удар.
— Если эта Снежная Принцесса думает, что я так просто позволю увести себя в другой мир, ее ждет парочка откровений.
— Не думаю, что она будет спрашивать о твоих желаниях, — вздохнула Яснорада. — И не думаю, что ее воле так легко противостоять. У нее отчего-то не вышло отобрать твою душу. Но, рано или поздно, это все же произойдет.
— Твоя душа помечена Навью, — сказал волхв. — Ей она и принадлежит.
Яснорада помолчала, давая Богдану примириться с мыслью. Тихо сказала:
— Я просто хотела, чтобы ты верно распорядился оставшимся тебе временем.
Руки Богдана разжались. По напряженному лицу скользили тени занимающих его тревожных мыслей. Он, верно, думал о друге, что застыл рядом, положив худую, тонкую руку на его плечо. Думал о семье, которая наверняка знать не знала о Нави.