— И я тебя, — засмущавшись, шепнула Яснорада.
Не теряя времени даром, она рассказала Богдану о живой воде.
— Как только мы добудем ее с острова Буяна, я отправлюсь прямиком в царство мертвых. Способ отыскать можно — Баюн же как-то туда попал. Найду Ягую, попрошу убедить ее мне помочь — отыскать Матвея. Только знай…
— Никакой гарантии, что все получится, нет, — кивнул Богдан. Помолчал. — Ты действительно сделаешь это ради меня? Это ведь тебе, а не мне, нужно оставить свой город и отправиться на незнакомый остров.
Непривычно было видеть его столь неуверенным и даже смущенным.
— Чудь — не мой город, — улыбнувшись уголками губ, отозвалась Яснорада. — И, что ни говори, всю эту кашу заварила я. Я спасла тебя, что стало погибелью для твоего друга. И если есть шанс и впрямь вернуть его обратно в Явь…
Было еще кое-что. Ей понравилось узнавать Навь, как Маре — человеческую суть. Страх перемен все еще напоминал о себе, но отражался пониманием: родного дома у нее больше нет, а значит, о чем ей тосковать?
Вся Навь — ее дом. И вся Навь — ее родительница.
— Спасибо, Веснушка, — выдохнул Богдан.
То, как Богдан смотрел на нее, как ласково называл Веснушкой, словно почву выбивало из-под ног. И голова так странно кружилась… Вот если бы только у них было хоть немного времени, что они могли провести наедине. Поговорить об их, таких разных, мирах, о разных жизнях друг друга. Узнать друг друга чуть лучше…
Мысленно вздохнув, Яснорада повернулась к Баюну.
— Как нам добраться побыстрей до моря-океана?
— Ты же дочь Матери Сырой Земли, Яснорадушка, — ласково отозвался кот. — Попроси мать свою прислать ее верных коней. Если они кому и помогут, так это тебе.
— О ком ты? — нахмурилась она.
— О Сивке-бурке, конечно, да о Коньке-горбуньке. Вот только последнего днем с огнем не сыщешь. А первая до сих пор на зов детей навьих откликается.
— Значит, ее и призовем, — с восторгом отозвалась Яснорада.
Эмоции тут же поутихли, словно притушенный водой огонь. Волшебный конь — это, конечно, славно, но как быть с тем, что она никогда не ездила верхом? Она вздохнула, рассудив, что проблемы можно отодвинуть до момента, когда придется столкнуться с ними лицом к лицу.
— Но на сам остров среди моря-океана, нам, бескрылым, попасть будет непросто. Не ходят на остров Буян корабли. Чужаков хоть и не прогоняют, но и не слишком жалуют.
— Как тогда пересечь нам море-океан? — нахмурилась Яснорада. — Это не река все же, чтобы вброд ее перейти.
— Я могу заморо… — начала было Мара.
Ей ответил нестройный хор трех голосов:
— Нет!
Баюн пошевелил пушистыми усами — часто так делал, когда усиленно размышлял.
— К Морскому царю, царю Поддонному, надо обратиться.
— Он… водяной? — осторожно спросил Богдан.
Яснораду захлестнуло странное чувство между восторгом и трепетом. Их миры пересекались, и не только благодаря проложенному Марой пути. Не только благодаря дару видеть Навь, которым Богдана невольно наградила Яснорада. Он не просто наблюдал за ее миром, он с каждым днем все больше о нем узнавал.
— Скорей, царь водяных, — погладив усы, сказал Баюн. — Повелитель морей он, а значит, владыка всех существ подводных.
Они помолчали.
— Как ты? — осторожно нарушила тишину Яснорада.
Богдан улыбнулся через силу.
— Хорошо, Веснушка. Наверняка получше, чем Матвей. — Помрачнев, он обвел взглядом пространство. — Кляксы меня больше не пугают, да и стали как будто бледней. Подруга ваша ко мне больше не наведывается, поэтому я их толком разглядеть даже не могу. Да и, если честно, не хочется. Без него все как-то… не то.
Выходит, Навь Богдана почти отпустила. Вот только, к счастью или нет, не навсегда.
Настала пора прощаться — вложенная в Мару сила безграничной все же не была.
— Как только окажемся на острове Буяне, я… — она осеклась. — Как только вернемся с вестями, я отыщу Мару…
— Я могу пойти с вами, — произнесла царевна.
Яснорада вглядывалась в ее лицо, силясь отыскать там некие знаки. Подругами они не были и вряд ли когда-нибудь станут, Богдан, хоть и очаровал Мару — своим мастерством или чем-то еще, все же был ей чужой. Матвея она и вовсе не знала, пускай и могла видеть его, наблюдая за Богданом.
Отчего же царевна-зима так отчаянно хотела стать частью их жизни? Скука? Любопытство? Или, и впрямь, попытка вмешательством искупить вину за невмешательство — за то, что позволила матери забрать душу Матвея? Или надежда, путешествуя бок о бок с другими, помогая другим, обрести себя?