И, кажется, заснула — до нового лета.
Яснорада, помедлив, поднялась. Ее ждала долгая дорога.
***
Маре нравилось учиться у Анны Всеволодовны — спокойной, мягкой, терпеливой… не похожей на Морану ни в чем. Ее отчего-то изумляли общирные и разносторонние знания Мары — как и ее пробелы. Верно, не вписывалась царевна Кащеева царства в представления ставшей учительницей княжны. Не говорила этого Анна Всеволодона, но Мара не зря так долго и так пристально наблюдала за людьми обоих миров. Трех даже, ведь и кащеградские во многом от навьих людей и сущностей отличались, а от явьих — и подавно. Не зря училась расщеплять их слова на скрытые смыслы, действия и взгляды — на чувства и мысли. Сложна для Мары была эта наука, но и упорства ей было не занимать.
Видела она и другие уроки Анны Всеволодовны с чудскими детьми. Увидев впервые, недоуменно фыркнула — они не знали даже грамоты! Княжна защищала их с мягкой улыбкой: слишком маленькие еще они. Вот только Мара заговорила в первый день своего рождения, а грамоту — что чтение, что письмо — освоила во второй.
Нравилось Маре наблюдать за чудскими и все свои наблюдения записывать уже не на бересту, а на подаренную Анной Всеволодовной восковую табличку. А после показывать ей, словно домашнюю работу, что гусляр сдавал в Яви своим учителям.
Но просто наблюдать Маре было мало. В ней трепетала нужда стать важной, значимой для кого-то, как Анна Всеволодовна — для этих несмышленых маленьких людей, Морана — для невест Полоза, кот и гусляр — для Яснорады… как и она для них, наверное.
Оттого Мара старательно ловила в чужих словах и взглядах чужое к ней отношение. С гусляром было просто — он ее недолюбливал. Но ей-то что до его любви? Это Яснораде, что занятно розовела от одного его имени, о том стоит тревожиться. Баюн к Маре все еще присматривался, глаза все щурил, глядя на нее — даром, не принюхивался. Яснорада… Сердце ее было большим, душа распахнутой — таким ее образ сложился в голове Мары. Потому свою неприязнь Яснорада не показывала, а может, и вовсе была на нее неспособна. В ней многое, верно, было от ее родительницы — Матери Сырой Земли…
Больше всех любила Мару, кажется, Анна Всеволодовна. Правда, что-то подсказывало ей, сердце той было приучено любить всех без исключения. Но это ничего. Не страшно, что приходится быть одной из многих. Мара сделает все, чтобы княжна полюбила ее больше всех.
Глава тридцать первая. Берендеи и волколаки
Ход, прорубленный в горе Хозяйкой, вывел Финиста к глубокому, чистому озеру, на берегу которого стоял высокий длинный терем. Однако сколько бы он ни стучался, ответа не было.
Развернуться и уйти? Ни за что.
Финист толкнул дверь, и та легко отворилась. Перешагнув порог, он оказался в общинном доме. В одной просторной спальне стояло несколько коек, на двух из них спали люди, остальные сидели в другой комнате, за столом у печи. Среди берендеев были и молодые, как он, юноши, и взрослые мужчины, и совсем старики. Объединяло их многое: все берендеи были рослыми, крепкими в плечах и бородатыми, как будто очень хотели походить друг на друга.
— Кто такой будешь? — с ленцой сказал один из них, с черными, будто уголь, волосами.
Макнул в миску с супом куском хлеба и одним укусом его отполовинил.
— Финист я. С Кащеева царства.
— Не слышали о таком, — обрубил берендей. — Зачем ты здесь?
— Хозяйка горы говорит, что видит во мне двусущность. А я, как ни пытался, оборотиться никем не могу. Она сказала, что ничем больше помочь мне не может, посоветовала к вам прийти.
— А чего сама не пришла? Испугалась?
Берендеи радостно расхохотались. В голове Финиста мелькнуло: «А есть чего?»
Дожевав кусок хлеба, черноволосый поднялся. Прищурился, будто прочитав мысли незваного гостя. Глаза у него, казалось, были еще темней волос.
— А кто мы такие, знаешь?
Финист врать не привык — покачал головой.
— Вот отчего храбрый такой, — гоготнул старик, чья седая борода грозила в любой момент угодить в суп.
— А давайте покажем, — подмигнул черноволосый собратьям.
Берендеи, ухмыльнувшись, повставали со своих мест. Опустились на колени, опираясь о пол ладонями. В желудке Финиста заворочался холодный ком. Кажется, его еще называли нехорошим предчувствием.
Оно оправдалось в полной мере, когда мышцы под натянувшейся кожей берендеев заходили ходуном. Обитатели терема увеличивались в размерах, от расширившихся, раздувшихся мышц и костей лопнула одежда. Будто одного этого перевоплощения оказалось недостаточно, чтобы напугать Финиста до дрожи, кожа берендеев покрылась густой бурой шкурой.