— Не рыпайся, — говорю я, — может, я просто поговорить хочу. Это ты со мной сделала?
— Это, — фея кивает на Иглу, — нет. Другое — может быть.
— Что «другое»?
Она мерзко хихикает.
— И как «это другое» убрать?
— Ты такая умная, сама догадаешься, — фея продолжает скалиться, я замечаю, что у нее очень много зубов — они мелкие и острые.
Я видела их след.
— Ты убила Захарову?
— Да, — фея закатывает глаза и продолжает хихикать, как будто я обвиняю ее в краже жвачки, — я предупреждала. Нечего было тащить сюда тебя. Ты тут вообще все испортила.
Я нависаю над феей с иглой как к саблей, и не знаю, боится она вообще ее или нет, и что мне делать дальше.
Ораш аккуратно касается моего плеча:
— Варвара… попробуй…
Я киваю, и Ораш прытко прыгает вперёд. Он хватает фею за плечи, она дергается, но Ораш держит крепко, и тут мне надо сделать самое-самое сложное.
Я пытаюсь нащупать сияющее, мерцающее, то, что разрезает Багор, то, что отпускаю, выражаю, вылепляю я, найти грань между мирами, между собой и не собой.
Я вспоминаю этот план, план фей и суккубов, придумываю его, воплощаю из ничего, воссоздаю из ненавидящего взгляда феи, и я трачу на это секунду, я прочитываю ее глубоко, будто падаю до центра земли.
Я взмахиваю перед собой Иглой, все заливает свет, и я вижу, как Ораш толкает фею на меня.
В огненный разрез, в никуда — она шагает, машет рукой, хватает, и я чувствую.
Я чувствую, как разрез растёт.
И я проваливаюсь в него, сама в себя, в один мир через другой, я горю и сгораю.
Это очень больно.
Глава 24
Какое-то время я уверена, что умерла. Не знаю, сколько это чувство длится: одну секунду, две, времени в общем-то нет, нет ничего. И меня нет. А если меня нет — значит, я мертва, иных вариантов не существует.
Правда ведь?
Я открываю глаза, но не уверена, что они у меня есть, дышу, но не уверена, что у меня есть легкие. Мне кажется, что я существую как концепция, как что-то абстрактное. Чем-то я, возможно, мыслю, а значит, должна существовать. Уровень моей образованности в области философии почти равняется нулю. Этот уровень — несколько пабликов в социальных сетях, в основном, мемы.
Я вижу розовое поле, огромное пространство, в котором нет ничего, кроме розового цвета. Рассеянный прозрачный свет льется сверху, пахнет чем-то жженым.
Может быть, это я горю?
Вроде бы, нет.
Я стою на локтях и коленях, под пальцами колкая розовая крошка. Кажется, мне жарко, но, может быть, я и замерзаю. Не могу понять, что чувствую.
Как ни странно, боль проходит, только что она была огромной, разрушающей вспышкой, а сейчас затихла и затаилась. Я разгибаюсь, опускаю руки, различаю помимо розового цвета дрожащие радуги, силуэты, детали, объекты, которые не могу назвать. Они вокруг, там и тут, они абстрактны, многослойны, не похожи ни на что. На картины абстракционистов? На артефакты на старых фотках? На случайность, на что-то рожденное само по себе, на то, что не создавал человек.
Человека тут не было никогда.
И вот — есть.
Это я.
Охотница.
— Ты жива, — я слышу шипение за своей спиной. Оборачиваюсь и вижу ее, фею.
Она выглядит совсем не так, как в Центре. Образ ребенка слетел с нее, как упаковка, как грим: теперь она выглядит как гость. Инако, странно, больше, как стихия, чем разумное существо. Но фея более антропоморфна, чем другие гости. У нее есть длинное полупрозрачное тело, ноги и руки, перекрученное облако за спиной, переливающееся и дрожащее. Вот они, фейские крылышки. Фея кажется эфемерной, почти нежной, хрупкой.
— Что ты сделала? — хриплю я. Странно, что я жива, действительно. Но вряд ли мне долго осталось.
— Ну вы же притаскиваете нас к себе. Я решила притащить тебя к нам. Раз вы меня сюда выпихнули.
Я не понимаю, как именно слышу голос феи: он раздается будто бы отовсюду. Но я вижу ее рот: он узкий, зубастый, разделяет пополам полупрозрачное лицо, на котором яркими точками светятся глаза.
— Зачем вы… Зачем вы вообще приходите к нам?
— Мы любопытные. Наверное, как ты, Варвара Карелина.
Я все же выпрямляюсь. Жарко. Розовый мир вокруг дрожит и плавится, и я понимаю, что чую его — он приторный, как жвачка, такой же липкий, зудящий, словно укус от комара, но в нем есть цельность, симфония дискомфорта. Очень душно. Долго мне здесь не протянуть. Я кашляю, и чувствую, как рот наполняется жидкостью со странным вкусом.
Фея кружит вокруг меня, подлетает ближе.
— Скорее всего, скоро ты умрешь, — говорит фея, притворявшаяся девочкой Алисой. — После Светланы я хотела убить тебя, ты ведь так и лезла ко мне. Оставила на тебе метку. Она должна тебя понемногу разрушить и связать…