Я чувствую, как по губе что-то течет — и вытираю черные капли.
— Но мой мир прикончит тебя быстрее.
— Так в чем был смысл? Почему ты была так против того, чтобы тебя обнаружили? Тебе что, нравилось в Центре?
— Нравилось, — говорит фея и снова скалится, — с людьми очень весело развлекаться.
Думаю, это уже неважно. Фея возвращена в свой уютный розовенький мирок. Будут ли феи вновь пролезать в наш план с суккубами или еще какой дрянью — наверное, да. Может быть, остальные не будут такими отбитыми садистками, как эта.
Я сажусь на розовую землю. Присматриваюсь: это не земля, это миллиарды крошечных кристаллов, перетекающих друг в друга. Даже красиво.
— Зачем вы оставляете дары?
— Мы не оставляем, — фея хихикает. Этот смех похож на скрежет, — другие оставляют, потому что очень глупые. Когда-то очень давно мы оставили вам дары, но вы их испортили.
Я снова кашляю.
— Какие?
— Копье, котел, и меч. И еще камень.
Мне кажется, я что-то смутно вспоминаю. Какой-то очень, очень старый миф. Что-то, о чем болтали на бордах, конспирология, легенда, сказка. «Дары троиц генетические. Они передаются через века».
— Тебе достался котел от твоей бабки, а ей — от ее деда, а ему — от его бабки… Котел, через который можно нырять. Например, сюда.
— Ты не ответила, почему я могу доставать Иглу. Без Иглы…
Фея перебивает:
— Копье? Копье, которое дарит победу? Оно досталось твоему деду от его деда, а ему…
Твоему деду.
Я медленно моргаю.
Розовая буря поднимается, радуги дрожат… А я ведь ничего не знала о своей семье. «Колдуны». Багор, с которым бабушка достала ту самую горгону, о которой так пеклась Марина Петровна. Получается, мой дед мог быть багром? И я не никогда была только охотницей?..
Симбиоз.
Как это странно, как… логично.
Я глупо приоткрываю рот — я уверена, что выгляжу глупо. Черная жидкость стекает по моему подбородку на черный свитер, но боли почти нет.
Фея не уходит, наоборот, приближается:
— Я хочу посмотреть, как ты вздохнешь в последний раз. Вы запытали, сожрали, высушили столько таких, как мы, и других, и других…
— Я не пытала, — шиплю я, — я ненавижу Центр, я с самого начала его возненавидела.
— Я не знаю, что такое ненависть, — говорит фея. — Про любовь я тоже ничего не знаю.
Фея кружит вокруг меня, взлетает то повыше, то спускается к земле.
Я не хочу, чтобы она смотрела, как я умираю, но я в целом не очень хочу умирать. План был не такой.
Я завожу руку за спину, пытаюсь вызывать Иглу, вытащить ее из себя. Фея не мешает, она вновь хихикает, вновь скалится, она напоминает мне стервятника, только очень прозрачного, слащавого, как из сказок, которые по мнению маркетологов должны нравиться маленьким девочкам.
Возможно, я бы хотела снова быть маленькой девочкой, потому что тогда я еще не была охотницей. Я ничего не знала ни про дары, ни про фей, и особенно ничего не знала про то, как выживать. Но, к сожалению, этому приходиться учиться каждой девочке, даже очень большой.
Игла поддается. Она невероятно тяжела в моих пальцах, неповоротлива. Я поднимаю ее с трудом, опускаю впереди — она огромна. Это гигантский сполох света, белый светящийся конус, он слепит глаза. Фея отлетает вверх, помалкивает.
Я пробую чуять и тянуться.
На что похож наш мир? Я замираю от ужаса. Он слишком большой, слишком сложен, там слишком много всего. Как я сожму его до одного чувства, образа? Это невозможно.
Но все же я пробую.
Город. Метро. Панельные дома, многоэтажки, человейники, которые тянутся один за другим в бесконечной игре в домино, призрачное тепло, призрачная весна, холодные улицы, ярко-красные закаты между решеток окон, машины, движение, движение, бесконечная дикая охота.
Те, кто остался, те, кто ушел, те, кто затаился, те, кто борется.
Я даже думаю о Центре, о том, как он чудовищен, но я думаю о людях. О тех, кто в даже самом темном месте смог сохранить себя. Так бы хотелось спастись. А вдруг, я смогла бы вылезти отсюда куда-нибудь в тепло? Туда, где уже лето?.. Вот бы…
Я пытаюсь сделать разрез, но я не могу даже поднять такую огромную Иглу, которая льется из моей руки, словно свет от маяка в темноте.
Фея противно скрежещет, я собираю все силы и пытаюсь поднять Иглу выше — но она такая тяжелая. Я кашляю, и черная жидкость капает из моего рта. Что это, межпространственная чахотка?
Я тянусь снова, пытаюсь чуять, искать свой план.
Перед моими глазами мелькают города, воспоминания, обрывки, но все это так далеко.