Компания отстала после перекрестка. Ника с размаху села на скамейку, согнулась пополам, чтобы отдышаться. У нее тогда были дреды, и они развесились по ее коленям, как лоза.
— Мне так это все надоело, — она никак не могла отдышаться.
Я промолчала. Я не была Нике лучшим другом: я пыталась им быть, но постоянно чувствовала вину из-за того, что втаскиваю ее в неприятности. И что ей постоянно плохо.
— Зачем мы вообще эти всем занимаемся?
— Пытаемся заработать, — приземленно заявила я. Это Т. изредка еще видел в наших дарах свою поэтичность, я же давно стала размышлять о гостях только как об источнике денег.
— Даже если заработаем, это не будет стоить того.
В ее голосе была почти осязаемая тоска. Ей больно. Я сухо ответила:
— Наверное.
Ника какое-то время молчала.
— Уехать бы, — наконец сказала она, повернув ко мне ярко-красное лицо.
— У нас поезд завтра вечером. Хочешь поменять билеты?
— Да нет, совсем уехать. Далеко куда-нибудь.
Ника потом и уехала — внезапно. Сначала я тосковала по ней каждый день, писала глупые сообщения во все мессенджеры, кидала песенки. Она любила регги и всякий психоделический рок, и я специально стала выискивать такие альбомы, чтобы ее порадовать. Ника отвечала все реже и реже, и я перестала писать.
А еще она закрыла от меня свой Вк, и я ходила злой весь день. Написать ей я так и не решилась.
Странно: причина может быть ерундовой, а эмоции перекрывают тебя полностью. Будто стреляешь из пушки по воробьям.
Я доедала столовский суп и злилась на Нику. Почему я вообще все это вспоминаю? Это так глупо.
Я сама не ожидала, что высплюсь, и с аппетитом поем. Меня даже не выбешивает очередная Светланина просьба «наполнить баночку».
Мы молча сидим с ней и Давидом в лаборатории, пока я заполняю тесты, и вновь думаю о Нике.
Я даже гуглю ее аккаунт в Вк; все еще закрыт. Потом просматриваю схемы здания. Я не знаю, как часто Кой обновляет блокиратор фона, я сканирую пространство вокруг себя и пытаюсь нащупать багра. Ничего не выходит, и я снова злюсь — теперь на себя.
Под вечер, когда рабочий день уже заканчивается, я роюсь в файлах, что Кой прислала мне на почту. Здесь есть картинки со схемами помещений, часть из них — ссылками, я захожу на сайт Центра и копаюсь в файлах с чертежами. Ничего интересного не нахожу, но отмечаю для себя, где расположены крупные лаборатории. Одно из помещений занимает аж три этажа, изображение еще одного — заштриховано. Целый актовый зал для демонических утренников. Арена для боев джиннов с ангелами.
Интересно, а они ведь здесь держат гостей?.. По идее должны. Может быть, как раз в этих комнатах, и может быть, именно в заштрихованной? В штриховке есть нечто подозрительное, разве нет? Давид проходит за моей спиной, и я быстро сворачиваю файл с картинкой. Меня слегка колотит, и я провожу рукой по своему предплечью. Дергано оглядываюсь, проверяя, не заметил ли Давид мой нервный жест, но он безучастно смотрит на белую доску для заметок.
Затем хватаю стопку бумаги и быстро набрасываю карандашом схему, отмечая в ней лаборатории; отрываю листок и сую в карман. Надеюсь, позже я там что-нибудь разгляжу в этих каракулях.
До конца рабочего дня я изображаю деятельность, сортируя файлы.
Кой подходит ко мне, пока я выключаю компьютер. Она робко спрашивает:
— Пойдем вместе в столовую?
— Ой, прости, — я хмурюсь, показывая, как устала, — какой-то долгий день был, я, наверное, лягу пораньше. Можем вместе позавтракать.
— Договорились, — Кой чуть печально улыбается и уходит обратно к своему столу. Неужели у нее не было других приятелей здесь до моего появления? Или ее приставили специально следить за мной? Я наблюдаю, как сутулится ее худая спина, обтянутая школьным платьем в клеточку, и хочу положить руку ей на плечо. Даже если Кой — часть какого-то коварного плана Светланы, я чувствую к ней симпатию, и мне противно, что пришлось ей соврать. Но у меня на то есть вполне себе объективные причины: во-первых, мне нужно подумать; во-вторых, я не хочу, чтобы она меня коснулась и усилила барьер.