Я шла по усадьбе и просто нюхала воздух, как собака. Запахи вообще были моей темой с самого малолетства. Есть дети, которым нравятся краски или пластилин, кто-то любил музыку; я обожала вдыхать ароматы и моим алтарем был мамин туалетный столик, заставленный духами. Я торчала возле него часами. Интересно, какую насыщенную жизнь порой проживаешь, просто дыша.
Как потом оказалось, это нормально для охотников, стандартная побочка дара. И именно там, в этом заброшенном доме, запахи казались мне насыщеннее некуда. Я дышала так глубоко, что начала кружиться голова. Пока не поняла, что чувствую совсем не запахи.
А следы гостей.
Следы даров. Благословления. Проклятья. Лейтмотивом — ярость и отчаяние слабенькой метлы, которая тщетно пыталась выгнать какого-то ну очень мощного гостя. И поверх всего этого, базовой нотой, отточенная, мощная работа багра.
Это был первый раз, когда я почуяла следы иномирья в таком объеме и первый раз, когда почуяла багра. Как я потом узнала, в этой усадьбе жила женщина-багор: женщины-багры пахнут чуть иначе, чем мужчины, и есть тонкости. Когда домик разгромила сменяющаяся власть, багра и метлу убили. А гостей, по легенде, схватили какие-то ученые-экспериментаторы и увезли… Впрочем, все это, скорее всего, и правда была лишь городская легенда.
Тогда я всего этого не знала. Я бродила по заброшенным комнатам, слушала болтовню Елены и глупые шутки троечников. Дверь в подвал была заварена, мы переглянулись, синхронно пожали плечами и пошли вон из усадьбы, слегка разочарованные.
Я не стала говорить одноклассникам о своих ощущениях. Уже в моем раннем детстве болтать о дарах считалось чем-то не очень приличным, почти если ты был связан с Кашпировским, Джуной или какими-нибудь уцелевшими братками в малиновых пиджаках, которые трепались о дарах направо и налево, а в начале 21-го века и подавно. Мама мне рассказывала, что после перестройки экстрасенсы, христианские сектанты и одаренные лезли из каждого угла, толкаясь локтями за внимание бывших строителей коммунизма. Но за десять лет все это схлынуло.
Глупо хихикая, мы шли к метро; на куртке Елены, там, где она ссадила руку о раму, проступало красное пятно. Потом на этом месте у нее остался маленький белый шрам.
Уже был совсем конец октября.
А вот после выпускного, когда нормальные дети отправляются на вписки лишаться девственности, мы с Еленой вновь забили на школьную ритуалистику и полезли в очередной заброшенный дом: другую старую усадьбу на окраине парка в нашем районе.
Мы часто пили там пиво с троечниками, парни рисовали из баллончиков знаки анархии, плохо понимая, что это такое. Всем было плевать на политику, но когда тебе семнадцать, очень хочется протестовать хоть против чего-нибудь.
В домике пахло пылью и плесенью. Елена уже почти расположилась на коробке под кривым черным кругом, как в углу, под подоконником, кто-то зашевелился.
Я схватила Елену за запястье, помню, как в ее глазах мелькнул серый утренний свет, четыре часа, июнь.
А в следующую секунду Елена хрипло вскрикнула, как обиженное животное, вдоль ее тела скользнула какая-то зазубренная, будто много раз поломанная рука, сразу стало темно и рыхло, что ли, и прогоркло, и я совсем не могла дышать.
Я убежала.
Полиция приехала к десяти.
Демона и след простыл, а от Елены, как потом написали в журналистских сводках, осталась кучка одежды и левая рука — с маленьким белым шрамом.
Конечно, это был бомж-маньяк, обладавший невиданной силой и очень острыми зубами.
Кто же еще.
Потом я множество раз думала: почему мы постоянно лезли на рожон? Все эти заброшенные дома, поиски приключений. И находила один ответ. Я была инициатором. Я хотела охотиться, хоть и не знала этого. И тащила друзей туда, где оставались следы одаренных. Где можно было почувствовать хоть что-то. Где я могла понять наконец, кто я. Где я нашла бы новый запах.
За такие открытия, конечно, приходится платить.
***
Кажется, мне опять приснилась бабушка.
Я отбрасываю одеяло, встаю, чтобы вновь нелепо рухнуть на край кровати. Каждый выходной я просыпаюсь разбитой, будто звук будильника собирает меня воедино, а без него — я колосс из глины. Сухой и почти развалившийся на части.
Каплан ждала меня к семи вечера — а я проснулась в пять. Повезло, что не проспала. С другой стороны, что она мне сделает? Но я не хотела проблем, мне нравилась «Морошка». Аналогичное место найти будет сложно, особенно, когда у тебя нет образования и опыта.
Я автоматически включаю телевизор на кухне, открываю питьевой йогурт и морщусь, когда в нос бьет химический запах. Президент бормочет о реформах, пока я пялюсь в серую вереницу многоэтажек за окном, на теплые оранжевые огни. Стемнело недавно, но, когда я так поздно встаю, кажется, что утр не бывает как факта. Что я бесконечно плыву среди этих бетонных скал по тягучему безвременью. Плыву в плотной коробке, тесной, неудобной, практически в прокрустовом ложе.