Светлана осекается. Интересно, я смогу получить тут какую-нибудь корочку с разными уровнями допуска к информации? Не знаю, зеленый, золотой бейдж, да хоть печать на руку, как на входе в клуб?
— «Влюбленные» — один из основных отделов Центра, который занимается изучением влияния даров на эмоции и ментальное состояние человека, — поясняет Светлана. Я допиваю кофе большим глотком — кофе мерзкий, как по мне — и киваю, пытаясь изобразить благодарность.
— Пойду на арену, — я ставлю чашку на столик, Давид пристально рассматривает меня, но я его игнорирую. — Спасибо за кофе и за то, что рассказали немного… Как ее там, матчасти.
Светлана кивает. Я надеваю теплую куртку и иду к лифтам — как ни странно, я почти не нервничаю. Думала, что меня будет сильнее перекрывать, но внезапно Центр стал казаться мне… Обыденным. Будто я вернулась в школу, и контрольная по физике дело, конечно, неприятное, но переживаемое. Чего беспокоиться, если я все равно получу три.
У бетонного забора, под моросящей смесью снега и дождя, прогуливается Багор. Он длинными тощими ногами меряет землю, шагает туда-сюда, на низко надвинутую шапку насыпался снег.
— А я тебе писал, — с видимой обидой говорит он.
— Не дуйся. Пардон, пили кофе с начальством, было не до сообщений.
Мы плетемся на арену, Багор открывает дверку застекленного помещения для наблюдателей: размером оно с маршрутку, да и рядок кожаных сидений кажется украденным из микроавтобуса. Мы садимся на соседние кресла, и мне кажется, будто мы действительно собираемся отправиться в Балашиху из Новокосино.
Багор тычет обтянутым вязаной перчаткой пальцем в небольшую приборную панель перед сидениями: здесь есть разноцветные кнопки, пара рычагов, на подставке закреплен пока выключенный ноутбук, от которого в разные стороны тянутся толстые черные провода.
— Почему ты мне не писала? — спрашивает он. Я мгновенно его читаю: он реально надулся, — и вот опять ты предпочитаешь меня прочитать вместо нормальной коммуникации.
— Я отдыхала, — честно говорю я, — мне не хотелось тебя грузить. И вообще, я не настолько тебе доверяю, чтобы делиться своими тараканами.
Багор скрещивает руки на груди. Кутается в шарф:
— Справедливо. Или нет. Я еще не решил. Тебе рассказали про Элю?
— Да. И Светлана, и Ораш. И Кой. Их как прорвало. Но… Мне кажется, что они вообще хотели про нее поговорить. Будто старались не проболтаться, да без толку.
— Это была Светланина идея, — Багор усмехается, — она очень хотела, чтобы ты все исследовала сама. Полазила по Центру, посчитывала, кого не надо, может, раскопала что-то про Элю самостоятельно.
— Ну уж извини, что ты меня больше заинтересовал.
— Я польщен.
Я жду, что он сам что-нибудь скажет про Эльвиру. Но он не говорит. Она умерла прямо тут, на этом бетонном полу в нескольких метрах от нас, и у него на руках. Наконец, Багор говорит:
—Тебе надо иметь в виду, что все руководство Центра — вот прям каждый глава отдела, каждый почетный дед, почетная бабка — это все старые интриганы. Откровенно общаться они не умеют. Им по кайфу плодить секреты, клянусь.
Не то чтобы это новая информация.
— А ты не такой?
— Ну, меня они еще не успели испортить. Я обещал тебе все рассказывать, но… Это не так просто. Мне прилетало за болтливость.
Я начинаю замерзать. Багор тоже выглядит замерзшим: на его щеках появляются красные пятна. Несмотря на это, он продолжает:
— Тебе надо понять, кому ты можешь и хочешь доверять. Не могу требовать этого в свой адрес, но вот Кой — отличный кандидат. Я долго думал, что к ней на козе не подъедешь, но она хорошая.
Он что, пытается подобрать мне подругу? Это даже мило.
Я киваю. Смотрю на мобильник: осталось пятнадцать минут.
— Что мы должны достать сегодня? Опять демона?
— Я бы попробовал какой-нибудь другой план, — Багор хмыкает. — чего-нибудь типа нимфы. Она мелкая, и план у них такой болотно-промозглый, но с претензией… Как Питер, короче.
Я хохочу, и замечаю, как на арену заходят Светлана, Давид, Ораш и Стас.
— Представление начинается, — бормочет Багор, и мы встаем.
***
Я отставляю правую ногу назад, чтобы удержать равновесие. Багор чуть поддерживает меня за спину и рассекает пространство передо мной: оно уже загустело и мерцает зеленоватым. Кажется, эту зелень вижу лишь я. Может быть, я вообще ее придумываю.
— Нимфа-нимфа-нимфа, — бормочет Багор, я закрываю глаза. Больно — жесть; я начинаю вчитываться в него, вчитываться в план, который он открывает. Вижу морось, тяжелый, удушливый воздух, как перед грозой, и холод. Пахнет плесенью. Приоткрываю глаза и вижу, как из ослепительного сияния прямо перед моими глазами на арену вываливается полупрозрачное, как медуза, существо, и тянется вперед тонкими суставчатыми лапками.