На бордах всегда был самый популярный вопрос: «да нафига этим вашим монстрам вылезать из своих миров в наш? Если бы сейчас перед моей рожей возникла дырка в реальности и оттуда появилась рука какого-нибудь придурка, я бы никуда не полез».
Гостям тут нравится. Наш план настолько энергетически стерильное место, что они прутся сюда из любопытства. Они не мыслят так, как люди, у них свои желания, способы коммуникации и ощущения. Они любят жрать наш страх, наше отторжение, нашу реакцию на их инаковость.
Нимфе явно нравится на арене: она распластывается по поверхности под ногами и перетекает сама в себя, но Ораш резко машет рукой, и нимфу всасывает обратно в разрез. Я не удерживаюсь и глупо плюхаюсь на бетонное покрытие прямо копчиком, все еще чуя запах болота и нимфы: она была мелкая, любопытная чертовски, и ей очень хотелось провзаимодействовать с людьми. Провалившись обратно в разрез, она потянулась…
Я возвращаюсь в свое тело, в свою боль.
— Да хорош, — Багор захлопывает разрез и трясет меня за плечо. — Хорош ее читать. У них самая унылая цивилизация, какую только можно представить, я тебе потом расскажу. Ты как, встанешь сама? Давай помогу?
Запах болота исчезает. Я с трудом поднимаюсь — копчик неприятно ноет, и стою, наклонившись и медленно моргая. Боль медленно затягивается, я дышу.
Ораш сидит на бетоне рядом и шипит, ловя мой взгляд:
— Ненавижу этих болотников. Прилипчивые, как банный лист!
— Варвара…
Багор трясет меня за плечо снова. Он неотрывно смотрит на будку, и я сразу замечаю, что что-то не так.
Вместо обращенных к нам лиц наблюдателей в тени белеет лишь профиль Стаса. Он приложил руку ко рту, и тут я вижу, что весь низ окна заляпан красным. Будто кто-то открыл в будке большую банку с краской.
— Че за…
Багор выругивается и спрыгивает с арены.
Ораш бежит за ним, я, прихрамывая, иду следом.
Когда я добираюсь до будки, дверь в нее уже распахнута. Багор отходит в сторону, чтобы пропустить Ораша: я гляжу из-за его плеча, и сначала мне мерещится, будто я вижу сюрреалистическую декорацию поверх его цветастой вязаной шапки.
У дальнего окна замер Стас: его ладонь все еще прижата ко рту, и я вижу, что он борется то ли с тошнотой, то ли с криком. Рядом с ним, на полу у стула, на корточках сидит Давид, его лицо абсолютно серое.
А на сидениях рядом…
Я вижу лицо Светланы, вижу ее привычно налакированные белые волосы. Голова запрокинута, и дальше, через все ее тело, через серое тонкое пальто, до талии, проходит рваная кровавая рана. Я не хочу в нее всматриваться.
Пальто продолжает заливать кровь.
Светлана вообще вся залита красным, и пахнет металлом. Раньше я думала, что тяжелый металлический запах крови — выдумка. Но нет. Я так же, как Стас, прижимаю ладонь ко рту: в глазах темнеет, и меня мутит.
Я вообще не понимаю, что здесь происходит. На что я смотрю.
— Это сделала нимфа?! — Ораш шагает вперед. Он дергается, как уколотый, будто пытается стряхнуть с себя шок. — Я не понимаю!
— Какая нимфа?! — Давид матерно выругивается. Поднимает на Ораша взгляд, — это произошло, пока разрез был активен. С минуту назад… Или меньше. Она просто… вскрикнула. Я обернулся, и увидел, как кровь…
Я не знаю, что делать. Багор отпихивает Ораша, шагает в кабинку, со всей дури жмет по красной кнопке на панели. Из-за того, что он отошел, я лучше вижу Светлану: лучше вижу детали. Я еле успеваю отшатнуться от кабинки, потому что меня все же выворачивает желчью прямо на ботинки.
Моё тело все еще горит.
— Так, давай убирать отсюда мелких, — я слышу, как Ораш помогает Давиду подняться, мелкие — видимо, Стас и я.
— Нельзя, они свидетели.
Я почему-то думаю о том, что если моя начальница мертва, моя работа здесь окончена. Я автоматически уволена. Завтра я поеду на ферму к маман. И я забуду это все, как страшный сон. Иначе быть не может.
— Варвара, — Багор протягивает мне салфетку. Я убираю волосы с лица, автоматически замечая, что и на них попало, и опираюсь спиной о забор сзади. У Багра очень серьезное, очень взрослое лицо, он выглядит так, как будто вообще не умеет улыбаться, я его почти не узнаю. Я вытираю рот салфеткой, на заднем плане Давид и Ораш начинают друг на друга орать. Справа вдруг становится шумно: на арену выбегает толпа мужчин в форме, с ними несколько человек в белом.