Президент продолжает говорить о пенсионной реформе, когда я закручиваю пустую бутылку крышкой и бросаю в мусорку. Долго и сосредоточенно оттираю бордовое пятно от столешницы, растягивая каждый момент. Думаю о Каплан и ее туфлях. О том, что одна из них стоит на моей бледной шее, я почти вижу, как шпилька впивается в надутую вену.
Сука. Она действительно угрожала мне. Безумная сука.
Что, если я просто убегу? Соберу вещи и отправлюсь бомжевать. Мама не получит от меня традиционного субботнего звонка и…
…И я все равно ею рискую.
Я загнана в угол. В который уже раз. Ироничная судьба для охотницы.
Выходя из дома, я встречаю всех возможных соседей, они возвращаются с работы. Я здороваюсь максимально вежливо, дыша тихо-тихо, будто в насморк; не хочу знать, кто из них раздает благословения. Дар для меня — печать на чужом лбу, люди теряют свою безликость, если я вижу, что их проштамповали.
Я не хочу, чтобы они ее теряли. Я слишком долго отделяла себя от других.
Первым делом, конечно, Каплан говорит, чтобы я не злилась на Влада за то, что он сдал меня. Я и не злюсь. Я ненавижу ее, это другое дело.
Все ее кафе примерно одинаковы: темный потолок, крошечные оранжевые лампочки, все выглядит так, будто техногенные феи захватили завод и навели свой специфический уют. Каплан пила вино, когда я вошла, и вокруг нее уже раздулась особая атмосфера почтения — королева пришла навестить подданных. Я почти начинаю стесняться своего растянутого свитера и испорченных солью сапог, размазанной снегопадом дешевой туши для ресниц. Почти — потому что моментально заказываю кружку «Бада», поднимая собственную вульгарность на невообразимый уровень.
Каплан слышит мой заказ и едва заметно двигает бровью. Надеюсь, она знает, что я не стремлюсь ее шокировать.
— Варвара, — говорит она, когда возня с официанткой закончена, — мне нужно, чтобы ты нашла багра.
Как будто я сомневалась, что работа будет иной. Просто не хотела про это думать.
Я хочу встать и уйти. Мне еще не принесли пиво, и я судорожно охватываю взглядом зал. Мне все равно некуда бежать, некуда.
— Успокойся, — Каплан тянет руку, — просто послушай, не психуй.
Я смотрю на нее: надеюсь, не мрачно, а своим обычным, как говорили, тяжелым взглядом, от которого безуспешно отучалась в «Морошке».
— Ты в юности была активисткой, — говорит Каплан. — Интернет-портал «Ворота». Акционисты, всякая там пестрая подпольная деятельность. В интернете до сих пор все это легко найти. И твои фото…
Я уже поняла, что она нашла обо мне все, что только можно.
— Это было очень давно. После того, как Петра посадили, все закончилось. Вы знаете, как потом закрутили гайки.
— Да. Вы лезли на рожон, — Каплан пожимает плечами, — пытались бороться против официальной политики. Спасти тех, кого посадили за неудачный пост на Фейсбуке с картинкой вроде «вызывать демонов не бросим»…
Все это было очень глупо. Помню, как стояла с плакатом у здания Думы, дикая жара — июль, девятый год. А вот кого мы призывали освободить — уже не помню. Слишком много было их, этих имен. И почти все, что мы делали, оказалось без толку. Столько сил, страсти, идей — потом и кровью просто просочились в песок. Мы были фриками, которые борются с ветряными мельницами. Так нам потом сказали. Сказали примерно все.
— Законы, связанные с оскорблениями чувств верующих, стали отличным инструментом для того, чтобы карать негодных, — мне принесли пиво, и Каплан посмотрела на бокал с иронией. — Мы с тобой это прекрасно знаем. Но так же и знаем, что властьимущие пользуются…
— Вы тоже властьимущая, — перебиваю ее я и делаю большой глоток холодного Бада. Мерзко и хорошо, — вам нужен гость? Какой-то дар? Я все равно не понимаю, почему вы в меня вцепились. У вас куча денег. Обратитесь к «Данайцам» в даркнете.
Каплан вздыхает, барабанит пальцами по столу. Официантки жадно ловят ее взгляд.
— У меня есть причины, чтобы не доверять «Данайцам». Уж слишком много обмана. Я знаю, что ты лучшая.
«Лучшая…» Сколько правды она знает, если так считает?.. Каплан продолжает: