— Я он и есть и сейчас буду переустанавливать Винду.
— Это угроза?
Багор улыбается. Блин, это ведь флирт, я же ничего не путаю? Очень вовремя.
— Твой босс — в хлам, — невпопад говорю я.
— А ты хотела спасти от него официантку? Так благородно, но бессмысленно. Александр не агрессивный, просто орет громко.
— Ну это тебе виднее, он твой босс.
— Ты какая-то сегодня особенно угрюмая.
— У меня фобия надувных шаров, я с трудом держу себя в руках.
— Так и подумал. Не переживай, если что, я тебя спасу.
Я фыркаю.
Скрещиваю руки на груди и не смотрю на него. Чаще всего я гоню от себя мысли о том, что Багор кажется мне привлекательным. Это только мешает — но сейчас он выглядит настолько классно и настолько выделяется из всего этого корпоративного паноптикума, что я снова злюсь. Надо просто встать и уйти и не разговаривать с ним. Но я все же спрашиваю:
— Ты не знаешь, почему здесь дети?
Теперь я сижу к ним лицом: их пятеро, и они совсем не похожи друг на друга. Вряд ли это одна семья.
— Это из отдела Императрица, — Багор пододвигается ко мне, и я замечаю, что от него еще и очень, очень приятно пахнет чем-то горьким и чуть-чуть цветочным, и я отворачиваюсь, — у них есть проект, связанный с детьми.
— То есть Центр еще и на детях эксперименты ставит? — шиплю я, — что еще тут есть, вивариум?
— Может и есть, я не энциклопедия по Центру, — с заметным раздражением отвечает Багор. — Там у входа висят какие-то фотки и схемы, можешь пойти посмотреть.
Багор бесполезен и слишком отвлекает меня, поэтому я встаю и иду к выходу. Он говорит мне вслед что-то вроде «ну я имел в виду не прямо сейчас…», но я не реагирую. Марина пялится на меня, но я не планирую с ней здороваться. Если мой тайный план — «поругаться со всеми за два дня», то, возможно, я его перевыполняю.
На стену возле выхода приклеены две стенгазеты: вполне себе школьного уровня, с вырезанными распечатками и плохо отсканированными фотографиями. Часть из них уже была в показанном на сцене видео. Я ищу взглядом хотя бы крошечное упоминание о Светлане, хотя бы фотографию с черной ленточкой — но нет.
«Особой гордостью Петра Филипповича Краснова, ученика Юрия Владимировича, был наш отдел И, после реформации Центра в 1992-ом году — Отдел Императрица. Наши юные ученики множество лет становились прекрасными кадрами Центра и связывали с ним всю жизнь».
Под этой надписью размещалась черно-белая фотография школьного класса: несколько парт, доска, мел, учительский стол с глобусом и отсутствие окон. Детей в классе было двое: худенький мальчик и девочка в очках, оба одеты в советскую школьную форму. Я ближе наклоняюсь к фотке и неловко касаюсь надписи рукой.
— Императрица? О, а я знаю, где это, — рядом со мной возникает Ораш, и я вздрагиваю. От него пахнет сигаретами и сидром.
— Вы знали? Что здесь есть школа?
— Ну да, — невозмутимо говорит он, — скорее, что-то типа кружка. Как думаешь, как тут Люба появилась? Мелким дарят всякую хрень, за ними стоит наблюдать. Если ребенок толковый, мы берем его под крыло. Если бестолковый…
Ораш улыбается, зубы у него желтые и мелкие.
— Ладно, я пошел дальше сидром напиваться. Сейчас опять выступления начнутся…
— Давайте, — бормочу я. С Орашем ругаться мне не хочется: как ни странно, вот он меня практически не раздражает.
Весь этот Центр слишком страшный, Давид слишком противный, Кой слишком правильная. Багор слишком… Багор слишком.
Я рассматриваю детей за столом: они все очень тихие, молодая женщина рядом с ними что-то рассказывает. Два мальчика жуют пирожки, три девочки пьют сок. Одна из девочек очень смуглая, с яркими глазами, одетая в оранжевый в полоску свитер: и она постоянно что-то спрашивает у женщины. Остальные дети молчат. Удивительно смирные. Дети, которых я обычно видела в торговых центрах или в метро, громкие, орущие и не поддающиеся контролю.
Мне становится очень сильно не по себе.
Внезапно смуглая девочка ловит мой взгляд: она широко улыбается и тут же вновь смотрит на свою, как я понимаю, учительницу.
Я подпираю собой стену: на сцене тем временем пожилая женщина в коричневом платке. Она читает с листка:
— …человека, который не ушел — а остался. В наших принципах, в наших решениях, в этом здании, где до сих пор кажется, что его кабинет просто на временном ремонте…
Мимо меня проносится Александр, он шагает уже тверже и плюхается на свое место. Я рассматриваю Багра: он сидит спиной ко мне, подперев голову рукой. Он кажется ужасно одиноким. У него вообще есть друзья вне Центра? Он был в кого-нибудь влюблен? Неужели ему нравится здесь? Нравится быть тем, кем это место нас всех делает?.. Через двадцать, тридцать лет мы превратимся в этих бабулек с кудельками и платками, в этих краснолицых стариков. Мы начнем искренне плакать над речами про Сосновского и главной нашей ценностью будет сохранность вкуса пирожка из столовой.