Очень хочу прочитать Багра, но вновь удерживаюсь. Я бы хотела сидеть с ним на скамейке в парке и есть одно мороженое на двоих, и чтобы он положил мне руку на плечо и прижал к себе. И я бы ни о чем не думала. Я бы просто жила. Не охотилась бы. Была бы кем-то другим, свободным, счастливым. Просто человеком.
Я думаю эту мысль, пока ее не сменяет другая: я бы хотела быть огромным, серым волком со свалявшейся шерстью, таким большим, чтобы каждая моя лапа была размером со стол, а моя пасть больше, чем эта занавешенная шарами сцена, и я бы вгрызалась в глотки и пожирала все эти блестящие черепа целиком, я была бы несокрушима и я бы всё это, всё, совсем всё уничтожила. Я бы неслась на своих огромных меховых лапах по этому холодному огромному городу куда-то прочь, все дальше, и дальше. Вот каким волком я бы была.
Но я не могу быть ни тем, ни другим. Ни человеком, ни волком.
Я могу просто молча стоять у стены на корпоративе Центра, посвященном сто пятидесятилетию со дня рождения Юрия Владимировича Сосновского.
Я почти ухожу, но на прощание вновь ловлю взгляд смуглой девочки. Я читаю ее — с огромным трудом, не могу понять почему, но читаю. Читаю странное, очень звенящее, тоскливое, как наигранный смех. Едва заметное, продирающееся через что-то…
И тут я вспоминаю.
Еще одну городскую легенду, о которой не хотела помнить, но от которой бегут мурашки по моей спине.
Глава 16
И вот я вновь в том же кабинете начальника отдела «Мир»: кабинет Светланы теперь стал кабинетом Давида. Мои ноги в кроссовках на все том же красным с узорами ковре; я вижу все те же фикусы. На месте и старые шкафы, ящики, полочки, этажерки, кружевные салфеточки, вазочки, сувениры. Изменилось одно: на шкафу в углу красуются изящные колонки, видимо, по блютусу подключенные к ноутбуку. Из них льется еле слышимая инструментальная музыка.
И вместо Светланы за столом сидит Давид: перед ним табличка.
«Давид Арсенович Джабраилов», гласят золотистые буквы.
Он поднимает на меня взгляд, и, как обычно, на самом деле смотрит сквозь меня.
— Варвара, расписание собрано. Раз в неделю мы будем проводить по одному эксперименту на Арене в течение этого квартала. Между экспериментами я попрошу тебя пройти несколько тестов и, скорее всего, у нас будет небольшой тренинг по безопасности с Башней. Это понятно?
Я не знаю, что именно он имеет в виду под «это», но говорю «да».
— Тогда ты свободна. Через час у нас прощание со Светланой на площади, напоминаю на всякий случай.
Я думаю что-то сказать ему, спросить, почему-то мне хочется оставить последнее слово за собой. Давид сидит молча, глядя в стол, его руки сложены перед собой. Я впервые замечаю, сколько на них шрамов: кожа красноватая, и поверх нее прочерчены белые полосы, широкие, узкие, разные.
Не найдя, что сказать, я молча встаю и ухожу.
«Площадью» тут называют широкую дорогу, которая делит всю внешнюю территорию Центра на две части: на одной части располагается арена и технические помещения, на другой — жилые апартаменты и даже маленький магазинчик. Кой как-то говорила мне, что покупает там круассаны и энергетики. Я так и не видела ее с момента ссоры.
У меня нет черной одежды, и я понятия не имею, как держаться на «прощании» и что меня ждет. Я бывала на похоронах лишь однажды, прощалась с двоюродной бабушкой. Мне, семилетней, действо показалось будничным. Было жалко маму. И холодно. И постоянно хотелось в туалет. К гробу меня не подводили, поэтому бабушка осталась в памяти живой — я запомнила ее старенькой, хлипкой, седой, а потом она исчезла. Зарытый гроб содержал кого-то иного.
Я натягиваю пальто и кутаюсь в шарф, стараюсь замотать его до глаз. Не хочу никого видеть. Не хочу, чтобы видели меня. Поднимаюсь на поверхность, как шпион, слежу, чтобы никого не было у лифта. Пока я иду к площади, сыпет мелкий дождь.
Весна.
Кажется, уже почти март.
По левую руку я вижу нарядные дачные домики: вспоминаю поездку с мамой в Сестрорецк, там стояли примерно такие же. Заборов нет, крошечные кусты тут и там разделяют территории. Над несколькими трубами вьется дым.
Я думаю, что нас всех погрузят в автобус, но его нет. Люди толпятся у небольшого навеса. Подходя ближе, я вижу под ним гроб, венки и цветы. Работники Центра по очереди подходят к гробу и возвращаются назад, в толпу, мокнуть под мелким дождем. Я различаю Александра: он мнется у венков, вполоборота, неловко. Смотрит на гроб, в его руках шапка. Лицо красное. Он кажется скорее злым, чем печальным.