— И как вы собираетесь его оттуда вытаскивать?! Кому бы эта гипотетическая лаборатория ни принадлежала, они ни за что не разрешат вам просто прийти туда и унести одаренного под мышкой.
— Эта лаборатория не подчиняется официальной власти, я убеждена. И это первый этап, — Каплан хмурится. Я чувствую ее уязвимость. Это почти так же приятно, как если бы она сама пошла бы собирать осколки от разбитого бокала, изранилась бы, извинилась передо мной за свое поведение. И она сразу же выдает: — Да, Варвара. Я была с тобой резка. И да, я тебе угрожаю. Но поверь: дело не только в деньгах. Ты сделаешь по-настоящему добрый поступок, если найдешь эту лабораторию. Обещаю.
— У нас с вами разные представления о доброте, — я пожимаю плечами. Может хоть еще один бокал разбить, да об мою голову. — Почему именно сейчас? Я давно у вас работаю. Неужели вы не знали, раз вы такая прошаренная?
Вера Германовна молчит. Наконец, роняет:
— Мне нужен багор, который может вытащить ангела. Это всё. Жди от меня сообщения с дальнейшими указаниями.
Мне уже давно плевать на багров, ангелов, дары, добрые дела. На то, куда все это катится; я доживаю дни, раздаю грибы в обмен на бумажки, чтобы дожить до следующей недели, месяца, возможно даже года.
Я слишком труслива, чтобы все это закончить. Я живу на четырнадцатом этаже, так что…
Я скомкано прощаюсь с Каплан. Чувствую ее взгляд на спине, когда топаю к выходу. Покупаю у метро банку энергетика и давлюсь, наблюдая, как народ набивается в стеклянные двери.
Я не брала заказы с того самого дня. Я вообще живу так, словно никаких даров не существует. Слишком страшно, слишком бестолково; а сейчас меня кто-то будто втолкнул в чужой, полуосознанный, предрассветный сон. Я появилась в нем, как абстрактный персонаж, исполнитель глупой воли.
Телефон в кармане вибрирует; я уже знаю, что это пишет мама.
Я сжимаю энергетик в руке и одновременно крепко жмурюсь; чтобы проснуться — бесполезно; и, конечно, чтобы окончательно не расплакаться.
Тоже бесполезно.
Глава 3
Всю ночь мне снятся похороны Елены.
Кажется, в последний раз я рассказывала о нелепой смерти школьной подруги в «Воротах». С ее смерти тогда как раз прошел год, год со школьного выпускного.
Мы постоянно меняли наш штаб, а в ту ночь сидели на Кантемировской у кого-то на вписке. Ника печатала листовки и наклейки, Штерн бренчал на гитаре. Так странно вспоминать, что когда-то у меня были друзья, парни, бары, дачи, поездки на море. Я существовала в качестве нормальной живой девушки, даже когда вся моя жизнь вращалась вокруг «Ворот».
Все бесконечно рифмуется, как в голове у рэпера-наркомана. Лицо Елены в гробу было маленькое и бледное; оно снилось мне, стояло перед глазами, когда я ехала в метро с Кантемировской в тот день. Вышла на Павелецкой, поднялась наверх, и где-то на углу возле вокзала в первый раз почуяла насыщенно-пряный дух Т. Он возвращался из университета, как мы выяснили несколько месяцев спустя, когда уже познакомились.
Было очень холодно. Т. сам ко мне подошел. «Ты так пялишься», — сказал он, — «охотница, что ли?». Это был самый дикий вопрос, который можно задать. Но я не стала отрицать. Сыпал снежок, а я стояла в кедах. «Давай выпьем», — продолжил он, будто сто лет меня знал, — «а то простудишься. Да ты и не прочь со мной выпить, я же вижу».
Он угостил меня водкой.
Мы потом пили ее не раз, хотя оба не были ее поклонниками: появилась такая маленькая традиция. Т. мог вытащить в один день демона и русалку, а потом Ника их выгоняла, мы получали кучу денег и шли тратить ее самым тривиальным образом. Раньше, когда я все это вспоминала, у меня перед глазами была только улыбка Т. Его белые, острые зубы.
Я чуяла его много лет — он периодически приезжал в город, «этот вонючий Вавилон», и каждый раз кто-то невидимый бил меня ногой в живот. Все, что от Т. осталось — это полностью боль, густая, концентрированная, с самозародившейся душенькой, практически эгрегор. Который я питала много лет. Пока не научилась отстраняться, не чуять ни гостей, ни даров, не искать, что самое главное, багров в этих толпах.
Чтобы не нарваться на Т.
Это такой простой, лубочный шовинизм: обжечься на огоньке и стать ярым ненавистником всей стихии огня, даже если это милая рождественская свечка из Икеи. Но я максималистка. Всегда была.
Но тогда в этом имелся смысл, потому что когда ты подросток, быть максималистом нормально. Все так ярко освещено, что тебе не до полутонов. Каждый день как русская рулетка. Печатать листовки, ходить на митинги, раз в месяц вытаскивать черт пойми откуда демонов и русалок — куда веселее, чем колоться по подвалам, но почти так же опасно. Рано или поздно тебя поймают. И объяснят, что тебя нет.