Давид уходит вслед за Александром, тролль возвращается и уводит меня обратно в камеру. В этот раз он меня не швыряет, а ведет почти аккуратно. И еще — снимает наручники, чуть-чуть снижая градус абсурда.
Он закрывает за мной дверь, и бешеный телевизор возвращается в полной мере.
— Хватит орать, — бормочу я, — а я ведь тут совсем поеду крышей…
Я думаю об этом, как о неплохой перспективе. Чтобы хоть чем-то себя занять, я иду к правой стене, нахожу рычажок, давлю на него пальцем. Кафель откидывается вперед, я вижу узкий пластиковый краник и углубление — то ли раковина, то ли унитаз. Я открываю воду, она течет еле-еле, и лью на ожог — шиплю от боли.
Надо было, наверное, пожаловаться на ожог Александру и Давиду, но я слишком презираю их обоих. Я бы сделала с ними что-то очень, очень плохое.
Я никогда не дралась, я имею в виду, я не участвовала в драках. Я не умею правильно бить кулаком, если меня схватить, то я не вырвусь. Мне кажется, что я слабая.
Я смотрю на красный след ладошки феи, всматриваюсь в него, пропускаю через себя боль каждой клеткой, только бы не слышать эти дары, этих гостей, и мне кажется, что я все же начинаю плакать. Отчаяние приходит какой-то черной, густой волной: я почти не могу дышать.
Светлана мертва. Мне не написать маме. Я под землей черти где. Багрова башня запихнула меня сюда, и Багру плевать, конечно же, ему плевать. Ведь его Александр такой «классный босс». Я презираю их всех, и себя, конечно, тоже.
Но я уже не злая. Я лежу на кафеле и чувствую, как все изнутри меня трескается.
Безумный телевизор внутри моей головы кричит, и я такая хрупкая.
Я вот-вот лопну.
Я могла бы убежать от Светланы. Скрыться от Центра на краю света, я бы исчезла, просочилась у них сквозь пальцы, Центр не может быть всесильным. Я бы убежала, я бы смогла.
Но я слабая. Я все еще слабая.
Очень, очень ломкая.
Проходит неопределенное количество времени, и в окошко просовывается пластиковый поднос с едой: какой-то невнятный суп, кусок хлеба, масло, огурцы с помидорами. Еда выглядит прилично, я ставлю поднос на пол и пытаюсь есть, но плохо различаю вкус и запах, все забито безумным орущим телевизором.
Я заставляю себя есть, потому что где-то читала, что в заключении очень важно хоть как-то заботиться о себе. Копить силы. Я жую хлеб и почти истерически смеюсь: в заключении. Я не нарушала закон. Я не какой-нибудь проклятый граф, которого оклеветали и сослали в застенки замка. Я просто пыталась понять, кто убил мою начальницу. Просто задавала вопросы. Я не хочу думать, что в чем-то действительно виновата.
И если виновата, то заслуживаю ли я этого наказания?
Я осиливаю только половину миски с супом, хлеб и четвертинку огурца. Меня продолжает скручивать, и я заползаю в угол камеры и борюсь с тошнотой. Пью воду из краника. Сосредотачиваюсь на ожоге. Мечтаю, что прием пищи обозначал ужин, и скоро я смогу поспать, телевизор каким-то образом утихнет, свет в камере станет темнее.
Я лежу, накрыв голову руками, и ничего не меняется.
Телевизор орет, как и прежде. Я злюсь на себя, что на что-то понадеялась.
— Хватит орать, — снова бормочу я, но понимаю, что лучше молчать: от звука собственного голоса меня вновь начинает тошнить.
Телевизор визжит, я ложусь на пол, прижимаюсь к кафелю спиной, мир несется вокруг меня, пульсирует зеленым, красным, горелым, металлическим, и отчаяние накрывает меня снова. Я зажмуриваюсь, но черноты перед глазами нет, есть только бесконечная нарезка картинок, они сменяют друг друга так часто, что я не успеваю поймать сути.
Я на секунду приоткрываю глаза и вижу силуэт.
Кто-то стоит напротив стекла, по ту сторону. Проступает пятном из темноты. Стоит тихо, и я с облегчением думаю о том, что я галлюцинирую.
Возможно, скоро меня вырубит. Скорее бы.
По стеклу аккуратно стучат. Я облизываю губы, подползаю на локте ближе. Я уже не могу встать.
— Варвара, — очень тихо слышу я.
Я подползаю ближе, почти вплотную к стеклу. И вижу: коричневое школьное платье, белый передник, белые носки, черные туфли с бантом.
— Варвара.
Кой садится на корточки, почти прижимает нос к стеклу. Ее голубые глаза огромны. Ее рот приоткрыт, лица почти не видно, оно выступает из темноты, подсвеченное галогенной лампой моей камеры. Я в очередной раз борюсь с тошнотой, меня вот-вот вывернет прямо на пол, перед Кой, она это вообще или нет, не важно.
Кой стучит по стеклу. Я с трудом поднимаю голову, и Кой чертит пальцем вниз. Я слежу за ее жестом с трудом, и вижу, как она сует палец в щель. Под стеклом есть щель. Очень узкая, но туда пролезает ее тонкий, крошечный палец.