Я делаю маленький шажок. Ледяной ветер налетает на меня, бьет, бросает в лицо волосы, мое дыхание перехватывает. Я рассматриваю огромную темную пещеру, тут и там подсвеченную голубыми огнями: выше и ниже балкона, на котором я стою, есть другие балконы с выходами, черными провалами арок, гермодверями, видна и спиральная лестница, уходящая куда-то вниз.
Пещера для дракона. Который совсем и не дракон, если тут вообще кто-то есть…
— Варвара, начинай, — командует Марина, и я закрываю глаза. От блокиратора Кой не осталось следа, я чую.
Здесь… Неприятно. Пещера уходит далеко вниз и вверх, десять этажей, двадцать, тридцать — своей верхушкой она почти задевает тоннель метро. Много движения: десятки подводных рек несут черные ледяные воды, мертвые, в них никто не живет, никто не грустит возле их берегов, часть из этих рек родились здесь, часть закованы, убраны с глаз долой в глубину. И следы: тысячи следов одаренных, тысячи следов гостей. Они возникают тут и там, как пестрая рябь, как отблески. Расчерчивают подземный город миллионами искр. Меркнут по сравнению с одним следом: он грандиозен, он металлический, объемный, переливающийся, будто океан ртути, тяжелый. Я сосредотачиваюсь на нем, тяну руки, чувствую, как мои пальцы отрываются от дверного косяка.
И это не горгона. Это что-то иное. Горгона — яростная, в ней есть энергия, есть желание, есть коммуникация. След этого гостя замерший, в нем нет потенциала, он никакой. Этот гость — нигилист. Даже циник. Огромное, темное ничего, которое ничего и не хочет. Темное и блестящее одновременно, и еще секунда, и я увижу на блестящем боку отражение… Может быть, даже себя…
— Варвара.
Цепкое прикосновение маленькой сухой руки. Я оборачиваюсь, Марина смотрит требовательно.
— Это не горгона, — еле ворочая языком, говорю я, — совсем не похоже на горгону.
Я подхожу к Марине ближе, встаю на широченный порог.
— На этом… Следе нет признаков моей бабушки. Я ничего там не чувствую. Я не знаю, откуда здесь… Это. Там нет следов троиц. Вообще.
Стас что-то печатает на планшете, кивает. Его очки мерцают в холодном свете. Марина медленно крутит головой, почти как одержимая:
— Ты уверена? Может, не настроилась. Давай еще.
Мне не хочется возвращаться к этому следу, но выхода нет. Не прыгать же вниз, право слово… Хотя это был бы примечательный опыт. Кто знает, что там внизу.
Я снова закрываю глаза.
Это «иное» уже ждало меня. Это не след, это реально присутствующее где-то недалеко существо. Оно заполняет собой часть пещеры и тянется прямо сквозь каменные стены, сквозь своды тоннелей, оно одновременно материальное и совсем нет. И оно меня видит, чувствует. Не интересуется. Только обжигает холодом.
Это мерзко, но по сравнению с телевизором терпимо.
Я пытаюсь собрать как можно больше информации: оно старое, но не древнее; оно не будет контактировать; его не притаскивали багор и охотник, оно появилось здесь как-то еще. Я читаю, почти завороженная, я вижу столько деталей, слышу, как Марина бормочет где-то очень далеко «Варя», меня это бесит, я тянусь еще.
Глубже. Глубже.
И холодный ветер сбивает меня с ног.
Я валюсь назад, падая на стоящую на пороге Марину. Вроде бы, я ору — я вижу, как огни в пещере гаснут, один за другим, и то, что я видела только что с закрытыми глазами, теперь я вижу с открытыми. Марина отходит назад, я качусь на пол.
Пульсирующая, блестящая, черная и сияющая тьма клубится в пещере, я ползу на локтях назад и слышу, как истошно верещит Марина Петровна.
Я не понимаю как, но поднимаюсь и бегу — мы все бежим, я, Марина, Стас, водитель, я рву на себя дверь микроавтобуса, и в глазах темнеет.
Водитель заводит машину, громко матерится, включает лампочку на потолке автобуса; Стас сидит, засунув голову между коленей, Марина… Молится? Вроде бы мы едем, а в окнах — темнота, темнота, темнота, и очень-очень холодно.
Машину трясет, водитель пытается разогнаться — и вдруг с грохотом врезается во что-то невидимое. Я ударяюсь головой о дверку и чувствую, как во рту появляется противный привкус. Ревет мотор, орет водитель, Марина вдруг поворачивается ко мне с ужасом — я вижу, как по морщинистой коже щеки ползет слезинка. Я пытаюсь рассмотреть в темноте вокруг хоть что-то — но вокруг только чернота, чернота, чернота.
Машина разгоняется. Мы мчимся, и я вдруг понимаю, что мне совсем не страшно. Я ничего не могу поделать: может быть, нас сейчас на куски разорвет эта глыба мрака, что ж. Я думаю о разрезе, из которого она вылезла. Он, наверное, был размером с Останкинскую башню.