Давид просто молча смотрит на меня. Затем кивает. Прячет взгляд: ну, то, что в камеру меня запихнул он на пару с Александром, я помню прекрасно. Я бы хотела верить, что ему стыдно. Но я уже не верю. Кто знает, что он там себе чувствует. Да и какая разница.
Я сажусь за ноутбук, Кой придвигает мне печенье, мы с ней не притворяемся. Мы все уже друг другу сказали, и это очень хорошо, оказывается — говорить прямо.
Пахнет корицей, свет белых ламп яркий. Давид что-то печатает, в лаборатории, она же офис, неприятная тишина. Наконец, Давид кашляет и коротко говорит:
— Варвара. Я бы хотел прояснить некоторые моменты.
Я молчу. Поворачиваюсь к нему и склоняю голову набок. Смотрю на его покрытые шрамами руки.
— Мера вашего удерживания… Была выбрана не надлежащей. Я бы сказал, чрезмерной. Отдел безопасности о ней сожалеет.
«Надлежащей». Мне всегда казалось, что канцелярит — это такой панцирь, который должен скрыть твои чувства или пустоту. Максимально сухие слова, за которыми как будто ничего не стоит, очень официальные и обезличенные.
Я хочу спросить его о компенсации, официальных извинениях, о любом другом более осязаемом, серьезном поступке. Но Кой была права. Я промолчу. Я учусь молчать, учусь отвечать «хорошо» и «понятно». Я не хочу тратить время и силы на то, чтобы кусать ваши вилы и силки. Я презираю Давида до глубины души, поэтому я молча киваю. Совсем как он.
Давид выдыхает, отводит от меня взгляд. Он действительно уверен, что сделал все, что мог. Как это потешно.
— Тем не менее, я направлю вам план ближайших экспериментов Центра с вашим участием, — добавляет Давид, — объект, который вы обнаружили, будет изучаться…
Он бормочет под нос, его голос звучит непривычно хрипло.
— Я попрошу вас заполнить отчет о вашем взаимодействии. Не упускайте ни одной мелкой детали.
— Хорошо, я постараюсь, — вру я, — это на сегодня?
— Да. После заполнения отчета вы свободны, можете возвращаться в свои апартаменты в… Коттедже 12А.
Что-то внутри меня сжимается и горит. Я буду писать этот отчет вечность, буду подробно врать и выдумывать самые цветастые и умные формулировки. Вспомню каждую высокопарную фразу Кой, самые вычурные слова, пусть подавятся.
Я пишу отчет медленно, грызу печенья, периодически слушаю вздохи и пространные фразы Ораша. Через полтора часа Давид исчезает, телепортируется черти куда, и Ораш подходит ко мне, упирается в стол рукой. На нем сегодня зеленый с синим халат, ткань очень красивая и приятно пахнет.
— Варвара, Кой мне все рассказала. Бедолага… Как ты вообще?
Я бросаю взгляд на Кой. Она еле заметно качает головой.
— Я решила предложить свою помощь Марине Петровне, и меня выпустили, — говорю я.
Ораш смотрит на меня сверху вниз. Вздыхает.
— Не буду докапываться. Понимаешь, ты ж в этой дыре больше суток просидела… Я читал отчеты Башни, там уже после трех часов испытуемые лезли на стену.
Я молча смотрю на него. Смотрю в его узкие глаза, изучаю морщины. Он не плохой человек. Он мне действительно сочувствует.
— Это было тяжело, — я не стараюсь звучать дружелюбно, я просто выталкиваю из себя слова, чтобы хоть что-то сказать, — я не смогу нормально описать это. Я только скажу, что надо быть полным моральным уродом, чтобы изобрести такую камеру и использовать ее для наказаний охотников.
Кой из-за спины Ораша делает мне «большие глаза» и качает головой активнее, ее сережки звенят.
— Полным. Моральным. Уродом, — повторяю я, вновь смотря на Ораша. Он поджимает губы.
— Да, ты права. Конечно права…
Я вижу, что он хочет потрепать меня по плечу, но молча садится на место. Хмурится. Мне кажется, что в нем скопилось много невысказанных слов: я знаю, он хочет ругаться, злиться, он работает здесь слишком давно, он видел мерзкое, темное, то, что вытаскивает из людей Центр. Но я ценю то, что он выразил мне поддержку. Это приятно, что ему не плевать.
Я вожусь с отчетом до вечера: Кой уже уходит, а я продолжаю проверять пробелы, цифры, стараюсь, чтобы рассказ получился как можно объемнее и полнее. Я ничего не пишу об Игле, я не пишу о своих чувствах, я рождаю выхолощенный, полный тревоги текст, выставляя в нем «объект» как нечто вражеское и неприятное, ведь именно это от меня хотят услышать. О, мой бюрократический шедевр. Отчет о старой равнодушной темноте, которая живет в пещерах под большим древним городом, он почти поэтичен и сделан по всем правилам игры. В шесть часов вечера я заканчиваю, сую телефон в карман куртки, замечаю пропущенное прежде сообщение: «Варвара, ты сегодня придешь? Во сколько тебя ждать?».