Все на меня смотрят, и я закрываю глаза. Я честно пробую тянуться. Я честно пробую чуять. Но все, что я чую теперь — это черное, глубокое, плесневелое, болотистое дно.
Я не хочу.
И не буду.
— Попробуй еще раз, — вдруг говорит Ораш, — все нормально, все хорошо. Пожалуйста.
В его взгляде тревога. Ладно.
Так и быть.
Я закрываю глаза вновь, я пробую тянуться, но чувствую только тошноту. Нет сияния. Реальность вокруг меня должна мерцать, должна переливаться, грань между мирами должна появиться, чтобы Багор мог рассечь ее, но остается только темнота.
— Варвара, — я слышу его голос, и в нем отчаяние. Я делаю последнюю попытку. Я пробую. Честно пытаюсь чуять, но вдруг бешеный телевизор возвращается, и меня тошнит. Я вижу, как где-то мелькает Игла, но все это бесполезно, я отшатываюсь, прижимая руку ко рту. Все мое тело колотит, как будто я отравилась. Все, что я вижу перед глазами — кафель, как будто я все еще там. В той камере.
— Синхронизация один и пять, — зачитывает Давид в громкоговоритель. — Не вижу сонастройки, Варвара, что по самочувствию?
До кабинки далеко, но я стараюсь рассмотреть в ней Давида. Он сидит выпрямившись, не двигается. Я смотрю на него молча.
Очень тихо.
— А вы чего-то другого хотели?
Это Ораш.
— Вы бы хоть дали охотнице передохнуть, — продолжает он. Впервые слышу, как он кричит — но не агрессивно, просто громко, — ясное дело, что она еще ни черта не восстановилась, сами понимаете почему. Она что вам, робот?
«Сами понимаете почему». Скажи им, Ораш. Скажи за меня. Вы поймали меня, запихнули в клетку и мучали, вот почему. Я хочу сказать, я хочу кричать, я хочу стать большим злым волком, но я молчу. Опять молчу. И Ораш молчит.
В кабинке спорят, но громкоговоритель отключен. Я стою, скрестив руки на груди, и смотрю в чистый серый бетон под ногами. Я буду молчать, сколько смогу.
— Межпространственный эксперимент номер 231 отменен, — внезапно говорит женщина, — Варвара, подойдите сегодня в медотсек. Это срочно.
Я киваю. Удачи с моим чутьем медотсеку, но хоть ожог покажу, надо только придумать убедительное вранье. Не дожидаясь, пока наблюдатели сваливают, я спрыгиваю с арены и иду за ворота в сторону лифта. Надо поговорить с Кой. И выпить чего-нибудь горячего.
— Варвара, — слышу я за своей спиной. Я не собираюсь останавливаться.
Огибаю белый микроавтобус, примерно такой же, как тот, на котором мы катались по подземным тоннелям, стараюсь не переходить на бег.
Багор просто перерезает мой путь, пытается положить мне руку на плечо, но я выворачиваюсь:
— Не надо меня трогать.
— Если ты продолжишь посылать меня к черту, это не поможет.
Поможет чему?!
На его черное пальто падает снег, я смотрю в сторону, туда, где коттеджи и забор из плексигласа. Я бы хотела уметь очень быстро бегать, тогда я смогла бы убежать прямо сейчас. И чтобы мой след простыл.
— Это не моя вина, — говорю я. Я смотрю на Багра: на его очках вода, он снимает их и убирает в карман. Он смотрит на меня с отчаянием. Почти с ужасом. — Это ты со мной сделал. И они.
Багор медленно моргает, скорее, закрывает глаза, и говорит:
— Так ты знаешь.
— То, что ты сделал «слепок»? Да.
— Я не знал, что они потащат тебя туда. Я был против, я пытался их переубедить, — Багор звучит серьезно, может быть, я ему даже верю, но это ничего не меняет, — та камера…
— Мне все равно, — я пожимаю плечами, — это омерзительно. Твой босс пытал меня, Рома. Пытал меня омерзительной дрянью, которую придумал и сделал ты.
В его глазах я вижу, что ему больно. Это почти приятно наблюдать, но лишь почти. Я продолжаю:
— Но сейчас я думаю, что Александр, конечно, интересная личность. Если он так хотел качественной работы троиц и отдел Выбор мечтал, хм, изучать нас и наше взаимодействие, то применять на мне «слепок» было гениальным решением. Пускай забудут о своей синхронизации «девять и семь».
— Я бы никогда не согласился проектировать штуку, которая могла бы тебе навредить, — после паузы говорит Багор, — неужели ты этого не понимаешь?
— Это ты не понимаешь, — снег наметает мне на ботинки, и я делаю шаг в сторону лифта, — какая разница, кого бы твой босс запихнул в эту камеру? То, что для Центра приемлемы такие наказания, вот что мерзко.
Багор не отвечает. Я невовремя вспоминаю, как читала его какое-то время назад. Его ощущения. Как ему хорошо и тепло, когда я рядом. Интересно, каково ему сейчас? Вообще нет, не интересно. Я не могу прочитать его даже мельком, что-то во мне утонуло в черноте. Я говорю:
— У меня не получается тебя читать, надеюсь, ты доволен.
Багор молчит, затем тихо спрашивает: