— Что бы ты хотела, чтобы я сделал?
— Сделал для чего?
Он набирает воздух, чтобы ответить, и вздыхает. Думает. Но я не даю Багру ответить, я слишком зла. Зачем я вообще задаю ему наводящие вопросы? Он же такой умный, сам догадается.
— Тебя расстраивает, что наша совместная работа испортилась и босс не похвалит? — ядовито спрашиваю я, — сами разгребайте последствия своих поступков. Возьмите на себя ответственность, как взрослые люди.
— Меня расстраивает то, что ты меня не простишь, — задумчиво говорит Багор, смотрит в землю, — то, что ты считаешь меня мразью. Все это как кошмарный сон.
Теперь я не знаю, что ему ответить. Что сделано, то сделано. Я не могу изменить того, что чувствую.
— Я пойду, — я делаю еще один шаг в сторону лифта.
И ухожу.
***
Пока я спускаюсь на лифте, мне почти жалко Багра. Он выглядел таким несчастным, и действительно не знал, что мне известно про «слепок». Что ж, все мы делаем сомнительные поступки, все за них рано или поздно отвечаем. Или выкручиваемся. Я никогда не верила в карму, люди придумали ее, как и справедливость. Я пишу Кой, спрашиваю, где в Центре врач, зову ее в столовую. Кой отвечает мгновенно: «Предлагаю сперва сходить в медотсек. Подходи в рекреацию, я провожу тебя». Это так приятно.
— Как прошел эксперимент? — сходу спрашивает она, как только мы встречаемся. Сегодня на Кой длинный сарафан в клеточку, туфли на каблуке. Я замечаю, что ни разу не видела ее в одном и том же наряде.
— Никак, — я пожимаю плечами. Мы выходим из рекреации, Кой ведет меня в ту сторону, где в мой первый день я была отправлена восвояси бабушкой-телепортом. — Синхронизации нет.
— Ты зла на Багра, так что это логично. Поступок Александра был одновременно невероятно жесток и так же невыносимо глуп.
Кой звучит очень пафосно, будто читает реплику какой-нибудь высокобюджетной драмы. Интересно, кто приучил ее так говорить. Отец-богач? Нянечка? Дворецкий? Я представляю ее жизнь за пределами Центра как викторианский сериал, полный дорогущего фарфора, крошечных породистых собачек и оттопыренных мизинцев.
Коридор, через который мы идем, просторный, я вижу свежий ремонт. Диваны выглядят даже слишком современно для Центра, будто сбежали из продвинутой IT-компании. Я читаю надписи на дверях — здесь они есть: «Канцелярия», «Техническое помещение», «Кладовая», «Приемная».
— «Приемная»? Я могу написать официальную жалобу? На кого-нибудь…
Кой кидает на меня выразительный взгляд из-за плеча.
— Ты можешь, но я предположу, что это будет излишней тратой времени. Башню и Александра Юрьевича Остапова можно назвать неприкасаемыми. Остапов слишком авторитетен. Никто против него не пойдет.
Наконец, Кой останавливается у двери с надписью «Медицинский кабинет». Я не хочу заходить внутрь, врать какую-то ерунду про свой ожог и оправдываться, почему моя синхронизация с Багром «один и пять» или сколько там. Да и вообще я никогда не любила врачей — может быть после того, как в детстве загремела в больницу с переломом и лежала в палате одинокая и несчастная, пока маман зашивалась на двух работах.
— Давай, все будет в порядке, — напутствует меня Кой, и я вхожу.
Просторное светлое помещение, огромные экраны с пейзажами имитируют окна. На первый взгляд, тут неплохо — запах приятный, голубыми шторками отделены углы. За столом сидит все та же неизвестная женщина с эксперимента, но я удивляюсь, увидев ее тут. Центр пригласил врача на эксперимент, но почему?
— Варвара, присаживайтесь, — женщина кивает дружелюбно, но я иду к стулу напротив ее стола медленно, будто готовлюсь смыться в любую секунду. Тихо здороваюсь. На столе табличка: «Евгения Сергеевна Фазлеева».
— Покажите мне свою руку, пожалуйста, — говорит Евгения Сергеевна, и я напрягаюсь.
— Зачем?
Она смотрит на меня с выражением, совсем как Кой. Мне кажется, я ее все же узнаю, это она печально смотрела на меня на корпоративе. Ее русые волосы убраны под шапочку, кожа гладкая и бледная, сложно понять, сколько ей лет.
— У вас остался ожог, мне это точно известно. И его надо обработать, вот и все дела.
В общем-то, за этим я сюда и хотела прийти. Я закатываю рукав, Евгения Сергеевна ведет меня к другому столу, сует мою руку под какой-то прибор, сканирует, хмурится, мажет ожог чем-то, накладывает повязку. Наконец, говорит:
— Если вас будут спрашивать, была ли у нас с вами беседа о вашем чутье, о последствиях пребывания в камере, о слепке, обо всей этой дряни — вы скажете, что была, и вам помогли. Скажете, что вам стало лучше.
— С чего бы?
Евгения убирает коробку с пластырями в ящик, я одергиваю рукав. Она смотрит на меня участливо, но строго: