Кой медленно кружит по залу, я стараюсь шагать в такт вместе с ней, будто это особый танец. Я не так часто бывала в музеях и на таких вот тусовках, чтобы понимать, как правильно себя вести. После Центра всё это кажется горячечным сном, иллюзией, я моргну — и эта странная квартира исчезнет.
— Тут лучше, чем на корпоративе, — говорю я Кой, пока мы изучаем огромный холст, покрытый перетекающими друг в друга цветными пятнами.
— Наверное. Я не пошла. Отпросилась у эйчара.
— А че, так можно было?
— Мне — да, — Кой дергает подбородком, и я не до конца понимаю, она понтуется или шутит.
Мы двигаемся от одной картины к другой, рассматриваем объекты — в основном, это простые бытовые приборы, вроде чайников или утюгов, которые Ораш заляпал толстыми слоями краски. Провода их грубо отрезаны. Под некоторыми есть подписи на салфетках, вроде «Нулевая польза» или «Нулевой расход». Мы подходим к манифесту: он закреплен на занавеске.
«Иллюзорность обычной жизни: как городской ландшафт внушает нам, что есть нормальность».
Далее Ораш умными словами, не всех из которых я понимаю, размышляет о том, что есть быт и насколько легко человеку в нем потеряться.
— Это довольно глубоко, — замечает Кой и булькает трубочкой. — Ораш проводит границу между обыкновенным миром и чудесным, скрывая от большинства находящихся здесь персон, что сам относится ко второму.
Меня осеняет: я морщу лоб, стараясь показаться Кой умнее, чем я есть и шепчу:
— Да, но сам-то он этот мир… Нормализует, что ли. Он же выгоняет гостей… а я притаскиваю.
Я чуть не проговариваюсь о том, что я смогла вытащить Иглу. Если это, конечно, мне не привиделось.
Кой смотрит на меня огромными глазами и кивает.
— Именно. Все же меня восхищает, как глубоко может раскрыться человек через творческий процесс.
Внезапно возле нас возникает и сам творец. В его руке бокал вина, Ораш кажется довольным, на его щеках румянец:
— Ну как? Спасибо вам, что пришли, от всей души! Надеюсь, не пожалели, что потратили часть субботы на меня.
— Безусловно, не пожалели. Ораш Эшонович, всё это очень интересно, — Кой кивает, ее губы растягивает улыбка — очень светская, но искренняя. Она отвешивает Орашу еще пачку комплиментов, и тот убегает к барной стойке, о чем-то болтает с барменшей. Кой наклоняется ко мне и шепчет:
— Это его дочь. Она, разумеется, понятия не имеет, где работает ее отец.
— А где его жена?
— Давно развелись. Центр… Не особо способствует романтике.
Кой отстраняется, и вдруг я вижу в ее глазах какую-то огромную, невероятную, черную тоску. Окна в жилище Ораша затянуты матовой синей тканью, свет льется из ламп на потолке, искусственный и яркий. Голубые глаза Кой кажутся искрящимися, но вроде бы, она не плачет. Я не хочу лезть не в свое дело, но я все же не выдерживаю:
— С тобой все нормально?
— Теперь уже да. Просто… Мне порой кажется, что у каждого в Центре была своя темная, страшная, личная история. И чтобы просто работать и жить, мы откладываем эти истории на самую дальнюю полку.
— Но при этом в Центре есть отдел «Влюбленные». Он же «Выбор».
— Да, — Кой отворачивается и говорит очень тихо, но я все же ее слышу, — и поэтому в Центре лучше никого не любить.
Я понимаю, что она не хочет рассказывать дальше. Не потому, что не доверяет — а может, и поэтому, но скорее всего просто потому, что не хочет касаться той самой дальней полки.
Кой довольно быстро приходит в себя и веселеет. Мы бродим по залу, цедим напитки из стаканчиков, сидим на диване — Кой начинает рассказывать мне какую-то загадочную и путаную историю про Давида и его приключения: но поясняет, что история всего лишь слух. Если верить этому слуху, то Давид стал одним из немногих работников Центра, кто физически перемещался через разрез и каким-то образом попадал на иной план. Кой, якобы, про это рассказал кто-то из Башни, и я удивляюсь, что таким экстримом занимался не Багор.
— А потом оказалось, что это всё был первоапрельский розыгрыш! Кстати, апрель скоро, и ты должна быть готова, — Кой звучит назидательно, — в Центре странно шутят. Мне вот всё это абсолютно не кажется остроумным.