— Да уж, — я тру лоб рукой, — но ведь эксперименты проводятся. В теории человек может попасть на другой план.
— Может. Если верить в теории о том, что любая сказка или миф — это истории о гостях, то путешествия в холмы фей правдивы. И люди могут жить там десятилетиями. Только… Зачем?
Опять холмы чертовых фей.
Кой рассуждает о межплановых перемещениях, я наблюдаю за гостями в зале. Какая-то маленькая девочка пытается отколупать краску от стиральной машины, и начинает громко орать, когда мама оттаскивает ее от арт-объекта. Ораш подбегает с улыбкой, девочка успокаивается.
— Мы даже на отдыхе не можем забыть о работе, — наконец, сухо говорит Кой, — полагаю, нам стоит брать пример с Ораша и завести себе хобби или вторую работу. Я вот подумываю пойти на уроки вокала.
Мы шатаемся по выставке еще с полчаса, а затем решаем разъехаться. За Кой приезжает персональный водитель и она скорбно сожалеет, что не может подвезти меня до дома, потому что «папа звонит и повышает голос», поэтому я одиноко топаю до метро.
Спускаюсь по эскалатору, шагаю сквозь толпу, смотрю в лица. Я вновь близко к Центру, я под городом, внизу — но здесь спокойнее, потому что в метро всё такое обыкновенное, человеческое, нормальное. Я доезжаю до своей станции, залипая в привычные мобильные игры, и стараюсь не думать ни о чем.
В квартире очень тихо, очень пусто. Я жду увидеть горы пыли — их нет, я плотно закрыла окна, всё выглядит удивительно обыденно, будто я просто вернулась из магазина. Гудит холодильник, скрипит паркетный пол в прихожей, горой лежат пакеты из пункта выдачи заказов. Всё такое, как и было. Всё, но не я.
Я смотрю на себя в зеркало, которое висит на стене прихожей. Свет мутный, боковой, я не до конца понимаю, были ли у меня прежде эти морщинки возле глаз, или появились недавно. Может быть, я вообще появилась недавно вся: обрела контуры на свету, как полароидная фотография. Проявилась и выцвету через несколько лет до размытого, бледного образа.
Я закрываю глаза и тянусь: чую сама себя, закидываю руку назад. Чуть поднимаю вверх, руку печет. Печет от пальцев до локтя. Приоткрываю веки, смотрю в зеркало, за плечом свечение, будто кто-то включил экран мобильного телефона. За окном сигналит машина, я сбиваюсь, свечение пропадает. Неприятные ощущения в руке — тоже.
Прислоняюсь к стареньким обоям, дышу. А я ведь могу просто не возвращаться в Центр. Что там осталось, мой старый свитер и кроссовки? Покопаюсь на антресоли, найду медицинскую маску, шарф потолще, замаскируюсь, сяду на ближайшую маршрутку в область. Выйду на случайной остановке. Пойду через лес. Буду бежать, перепрыгивая через поваленные деревья, дышать глубоко, свежим, чистым воздухом, надо мной будет только небо и ветки, и дикие птицы, и может быть, даже редкие белые звезды. Буду бежать всю ночь. И весь день. Может быть, на очередном прыжке или вдохе я и правда превращусь в волка. Такого большого, что смогу одним ударом лапы раздавить весь Центр. Провалить его в огненную глубину. Я стану тем Гостем, той угрозой, тем злодеем, которого они так боятся.
Но я не стану.
***
Я провожу воскресенье именно так, как и планировала: много валяюсь на кровати, долго моюсь в душе, заказываю поесть: гору всякой вкусноты, так чтобы хватило и на ужин, и на обед, и на завтрак понедельника. Я даже не смотрю на стоимость доставки, на карточке лежит космическая по моим меркам сумма, и я все равно не могу придумать, на что еще тратить деньги.
Марина Петровна звонит мне в воскресенье вечером, часов в восемь. Сперва я не хочу отвечать на незнакомый номер, но почему-то догадываюсь, что это она.
— …Чтобы тебе не делать крюк. Ты поняла меня? Просто заходишь в подъезд и говоришь, что тебе надо в Чертолье. Черт-олье.
Я повторяю. Слово-пароль звучит как отсылка к сказке, будто мне надо сказать что-то вроде «повернись ко мне задом, к лесу передом», я соглашаюсь. Марина предлагает мне не ехать завтра в Центр через Пятерочку, а спуститься в особую часть метро через подъезд. «Сэкономим кучу времени», тараторит она.
Раз уж я не решаюсь убегать, буду соглашаться.
Я собираюсь, еду на автобусе до нужной остановки, я легко ориентируюсь в городе, я будто все еще курьер. Карта на телефоне ведет меня к нужному дому, к подъезду. Я жму кнопку домофона, мне открывает консьерж. Я смотрю в стеклянное окошко и иллюзия прошлого, иллюзия того, что я снова, или все еще — курьер, тает. За окошком пожилой консьерж в черной куртке, он выглядит как те мужчины, что носят форму.
— Вам к кому? — спрашивает он.
— Мне надо в Чертолье.
Мужчина коротко кивает, печатает что-то на невидимой клавиатуре.
— Карелина?