— Сейчас, погоди.
Я жду, пока Багор что-то ищет, наливает мне воды, как-то еще заботится, что-то мне сует, я проглатываю таблетку, но ничего не меняется, ни от таблеток, ни от воды. Я чувствую себя сгустком огня посреди крошечной кухни.
— Ты отправила фотку Фазлеевой?
Я с трудом вынимаю телефон из кармана домашних штанов. Чувствую, что начинаю сползать со стула вниз. Отдаю Багру телефон. Он копается в нем, потом берет меня за руку и рассматривает ожог.
— Выглядит плохо. Фазлеева не отвечает, твою-то мать… Погоди, давай я тебя на диван оттащу.
Багор пытается меня приподнять, он ужасно холодный, но как только я упираюсь ногами в пол, чтобы встать, меня наконец-то вырубает.
Всё чернеет, и всё, и всё.
***
Я прихожу в себя от холода.
Я раньше не теряла сознание, и мне казалось, что это будет похоже на сон. Но нет. Сон ощущается, как проходящее время. Даже в фазе глубокого сна. А сейчас времени не было, только чернота.
Чернота.
Я с трудом приоткрываю слипшиеся ресницы, я лежу на диване, под головой — что-то мягкое, подушка. Рука свисает вниз, и я не чувствую ожога, не чувствую огня. Только холод и… что-то странное.
На полу стоит большое ведро: огромная пластиковая посудина белого цвета с выцветшей этикеткой. Моя рука свисает прямо в горлышко, я шевелю пальцами, и они двигаются в чем-то густом. Первый порыв — нахрен вытащить оттуда руку, и я достаю ее медленно. Смотрю, как она поднимается из горлышка, почти до локтя покрытая все той же чернотой.
Черная жижа.
Я узнаю ее мгновенно: я вытягиваю руку полностью, жидкость густо облепляет мои пальцы, я не чувствую боли, огня, объекта 612, ничего, в голове удивительно ясно. Но мне все равно страшно.
Я слышу топот с лестницы: бежит Багор, и мне становится неловко. Я не хотела быть перед ним такой слабой. Не хотела его заботы, ванили, матюков сквозь зубы.
— Да не вытаскивай пока, ковер заляпаешь. Тебе бы так еще пару часов полежать.
Я глупо смотрю на него исподлобья, Багор опять пристраивается возле меня, садится на корточки, сует в банку с жижей термометр, суетится. У него на очках и на щеке черные брызги.
— Фазлеева не отвечала, я побежал в лабу, ничего другого не придумал. Но помогает ведь? Скажи, как ты себя чувствуешь.
Я послушно сую руку обратно в банку, думаю, как ужасно выгляжу, валяясь на этом диване в пропотевшей майке. Хриплю:
— Намного лучше. Кажется, даже температура спала.
Багор автоматически тянет руку, чтобы пощупать мой лоб. Я дергаюсь. Он смотрит на меня с укоризной.
— Я дотащил тебя до дивана и уже трогал твой лоб, пока ты была без сознания. Прошу прощения и искренне и глубоко раскаиваюсь в этом.
Я морщусь и молчу. Вот уж его сарказма и выпендрежа мне сейчас не хватало.
— Да хорош.
Багор аккуратно кладет руку на мой лоб, по пути ее чуть отдергивая, как будто я могу укусить.
— Ого, а вроде и действительно быстро помогло. Слушай, ты… Ты когда потеряла сознание, кое-что произошло, тебе сейчас рассказать об этом или потом поговорим?
Я поворачиваю голову и хмурюсь. Багор отдергивает руку, даже убирает за спину, многочисленные нарисованные джинны, горгоны и нимфы прячутся.
— Если мы отложим это, — я кашляю, — на потом, то я буду нервничать в неведении. Я хочу сесть… Можно?
Багор кивает, я аккуратно достаю руку из банки, но жидкость не утекает вниз: она остается на руке, окутывая ее черной блестящей перчаткой, и перетекает сама в себя. Несколько капель все же падают на пол.
— И как я это потом от руки отмою?
— Я покажу.
Багор садится рядом, упирается подбородком в сложенные ладони, нелепо стучит до сих пор обутыми в зимние ботинки ногами.
— Ты очень грациозно свалилась со стула прямо на кухонный пол, и у тебя изо рта вылилось немного черной жидкости, похожей на вот эту.
Я морщусь и кривлюсь.
— Ну капец.
— Да, было омерзительно, — Багор смотрит на меня и улыбается. В моей голове включается огромная красная лампа с надписью «неуместно!», — но это еще не все.
— Ну давай, добей меня.
Багор делает паузу, но мне почти не страшно, я вдруг догадываюсь.
— Ты лежала на боку, и я вдруг увидел… Из твоей спины выросла Игла. Она сама по себе вдруг выстрелила откуда-то из твоих лопаток, такая… Грубоватая. Не очень четкая. Но если эта светящаяся палка не Игла, тогда я не знаю, что это было вообще. Она полежала какое-то время на полу, потом растаяла. Я охреневше смотрел на нее с минуту, потом понял, что надо тебя куда-нибудь положить. И пошел за банкой.