Тут забеспокоились уже и самые верные сторонники «партии Горбачёва». «Странно, — читаем мы в дневнике журналистки Татьяны Юрьевой, — слышать, как по телевизору говорят о переменах, которых на самом деле пока нет. Или мы их не ощущаем? Переворот сверху явно не получился. Людей меняют, а систему — нет!».
Об обещании дать каждому по квартире власть забыла тотчас же, будто его и не было. Отменили, не вдруг, но отменили и самые идиотские постановления «блаженных придурков», как назвал Яковлев своих товарищей по Политбюро: то, что было направлено против частников, рухнуло в ноябре того же 1986 года, антиалкогольное со скрипом додержалось до 1988-го. Пошли вроде бы структурные преобразования экономики, но тоже как-то через пень-колоду, по испытанной за десятилетия схеме: шаг вперед — два шага назад. Ускорение? Какое уж теперь, помилуйте, ускорение?..
Если что и можно однозначно занести в актив перестройки, то это гласность, понятую как право публично говорить о любых, в том числе и самых мрачных, страницах национальной истории и современной реальности.
4.
Подавляющему большинству населения эта гласность опять-таки ничего не дала, кроме бесплатного развлечения, зато ободрила и вдохновила интеллигенцию.
Не всю, конечно. Самая прикормленная и за десятилетия раскормленная ее часть, почуяв угрозу, тут же, разумеется, ухватилась за «принципы», то есть за свое монопольное право на привилегии и доминирование в культуре, за тиражи, доходы, дачи, ордена и премии, магазины «Березка» и поездки на растленный Запад. И это бы еще ладно, хотя, как показывает хроника, сковырнуть засидевшихся генералов в штатском удалось только кинематографистам и, может быть, театральным деятелям, а вот у писателей, у композиторов и художников это так и не получилось до самого финала перестройки.
Хуже другое — со столпами сталинизма в культуре не сразу, не вдруг, но все заметнее, даже нерасторжимее сомкнулись наши неонародники, заявившие о себе как о ходатаях по делам униженных и оскорбленных или, говоря иначе, по делам тех, кто от декретированных реформ не получил ничего, кроме дополнительных тягот.
Интеллигенция наглядно, до взаимного ожесточения раскололась. Но раскололась и власть: Яковлев, архитектор и идеолог перестройки, при почти всеобщей поддержке средств массовой информации горою стоял за обновление культурного ландшафта в стране, тогда как другой, альтернативный идеолог Лигачёв и послушный ему командный аппарат протежировали тем, кого тогда называли националистами, а позднее назовут коммуно-патриотами или красно-коричневыми. А что же сам Горбачёв? Он, насколько можно понять, то ли испытывал нечто вроде душевной склонности к неонародникам, то ли, как это и положено главе государства, хотел, возвысившись над схваткой, быть «своим» для всех, кто между собою отчаянно воюет: ездил на поклон к Леониду Леонову, признанному патриарху «русской партии», советовался с Юрием Бондаревым, присвоил Егору Исаеву, Петру Проскурину и Валентину Распутину звания Героев Социалистического Труда, защищал Илью Глазунова от Яковлева, отдал, вопреки протестам того же Яковлева, руководство газетой «Советская Россия» сталинисту Валентину Чикину, а неистового жидоборца Станислава Куняева назначил главным редактором журнала «Наш современник» и даже в деятельности пресловутого общества «Память» предлагал найти что-то здоровое…
Помогло это плохо. Вернее, совсем не помогло.
Рубежом стала XIX конференция КПСС в июне 1988 года, на которой Бондарев выступил с пламенной речью, показавшей, что неосталинисты и неонародники уже сомкнулись в противостоянии реформам и что их примирение с «прорабами перестройки» невозможно — во всяком случае, в сфере идеологии.
Что же касается гласности, нацеленной на демонтаж всего советского порядка вещей и мыслей, то она к этому времени уже развернулась во всю мощь. Подстегиваемая не столько публичными декларациями власти, еще загроможденными убаюкивавшей марксистской риторикой, сколько личными инициативами, поддерживаемыми методами ручного управления.