И здесь нельзя переоценить роль Александра Николаевича Яковлева.
Это он уже в начале 1986 года распорядился напечатать крамольную речь Родиона Щедрина на VII съезде композиторов СССР, рекомендовал Элема Климова в руководители Союза кинематографистов, провел хитроумную операцию по допуску на экраны «Покаяния» Тенгиза Абуладзе, это с его подачи Виталий Коротич был назначен главным редактором «Огонька», а Егор Яковлев — «Московских новостей», ставших витриной, трибуной и рупорами перестройки. «Там, — откровенничает Михаил Полторанин, руководивший в ту пору “Московской правдой”, — все совсем на другом уровне было. Егор [Яковлев] брал все статьи очередного номера в папочку и ехал с этой папочкой к Александру Николаевичу Яковлеву, и Яковлев эту папочку смотрел — вот это пропускаем, а это не пропускаем. Даже в “Правде” такого не было, только в “Московских новостях” и в “Огоньке”».
Так ли? В каких-то случаях, нам известных, действительно так. Однако санкционировать, то есть одобрить, можно только то, что предложено, уже написано, поставлено или снято. И, вероятно, без всякой санкции, а благодаря инициативе и неожиданно проснувшейся отваге редакторов великопостная «Литературная Россия» первой (11 апреля 1986 года) печатает подборку стихов Николая Гумилёва («В редакции, — рассказывает ее сотрудник Георгий Елин, — обрывают телефоны: кто разрешил? НИКТО! Просто все вдруг поняли, что так нам и надо действовать — хватит спрашивать, можно или нет: берем и делаем»), на страницах «Знамени» в том же году появляется «Ювенильное море» Андрея Платонова (№ 6), в «Москве» — роман эмигранта Владимира Набокова «Защита Лужина» (№ 12), а в Воронеже издают сборник повестей и рассказов еще одного эмигранта Евгения Замятина.
Окно возможностей — такое царило ощущение — могло вот-вот захлопнуться. Следовательно — процитируем дневник Николая Коняева, — «в Москве самые любимые сейчас слова: “Надо успеть”», и, если удастся, опередить тех, кто мешкает. Ведь и «ЛитРоссия» так расхрабрилась скорее всего потому, что проведала: в высокотиражном «Огоньке» (и там-то с санкции Яковлева!) спустя шесть дней выйдет гораздо более масштабная гумилевская публикация. И вот как — выразительный пример — о судьбе «Печального детектива», нашумевшего на заре перестройки («Октябрь», 1986, № 1), вспоминает Виктор Астафьев: «С романом произошли неведомые мне чудеса: из “Октября”, куда я его и отправил, телеграфируют, чтоб я летел в Москву — редактировать: “Срочно! Сдаем в номер! Время не терпит!” Я, опытный, битый автор, — и не чешусь, знаю, чем все это кончится — обсуждениями, уговорами, разговорами, обращениями в верха».
Однако же в редакцию заглянул: «А там аж все дымится, там почти революция: номер журнала сдан, мой текст дают досылом, вдогонку, и никакая доплата им за типографские расходы не страшна, и ничего-то им не страшно: “Я положу, положу этот роман на сиденья делегатам двадцать седьмого съезда партии вместе с газетой «Правда» и другими органами, прославляющими нашу жизнь!” — горячился главный редактор “Октября” Анатолий Ананьев.
И ведь положил».
«На скользковатых страницах “Огонька”, — изумляется обозреватель парижского “Континента”, — впервые за его долгую нечистоплотную историю появились, пользуясь выражением Пастернака, “куски горячей дымящейся совести”, многолетний страх и умолчание сменились каким-то вызовом бесстрашия и выговариваемости, какой-то подчас доходящей до бравады вседозволенности».
5.
И — будто плотину прорвало. На экраны страны вышли фильмы, годами, а то и десятилетиями томившиеся «на полке». Рокеров из полуподполья выпустили во Дворцы культуры и Дворцы спорта. Художники-нонконформисты поначалу тишком стали устраивать свои выставки в окраинных галереях и клубах. А литераторы поколения дворников и сторожей, которых пока еще не печатали, придумали себе клуб «Поэзия», пустились концертировать везде, где их готовы слушать, и требование «литовать», то есть предварительно пропускать даже устные тексты через цензуру, соблюдалось теперь отнюдь не так строго.
Ведомственные и местные начальники со всем этим безобразием по привычке еще боролись: что-то запрещали, кого-то стращали, а Дмитрия Александровича Пригова так и вовсе арестовали, попытавшись упрятать в психушку, — за то, что он на деревьях в парке развешивал листочки со своими стихотворениями. Общественность, однако, тут же вознегодовала, так что, не продержав и трех дней, Пригова, конечно, выпустили, и этот случай стал единственным в годы перестройки и последним на многие десятилетия вперед примером преследования людей культуры за их политические взгляды и/или эстетические убеждения.