- Отец дома?
Прасковья пошатнулась. Из-за капелек пота она даже не понимала, кто к ней обращается.
- Отец дома спрашиваю?
- Лют, вы что ли?
- Я. Так дома отец.
Прасковья бросила нож и деревяшку наземь и еле-еле встала с крыльца.
- Дома. Лежит. Уже давно лежит.
- Я и не спрашивал, что он делает. – Эко как, будто страшится чего. – Чего ты тут сидишь, бездельничаешь?
- А чего мне еще? – Прасковья подняла тонкую ручку в сторону дряхлого сарая. – Крышу вон делать надо. Я и сижу, думаю как.
- Сама то не сделаешь. – Крыша-то уже одно название. – Отец плох?
Девушка пожала плечами:
- Лежит.
Волк, носивший это имя еще с тех лет, как начал лиходейничать, пока не прибился к Лучинке, жители которой поначалу были рады такому покровителю, лежал на печи, стеклянным взглядом уставившись в дверь, будто все время ожидая кого-то. Видать такая жизнь у всех, кто промышлял смертью – ждать ее у порога каждый день. Вот только Лют никогда не думал, что его ждет какое-то воздаяние. Свое дело он всегда исполнял наверняка и врагов боги ему точно не оставили. Но можно ли сравнивать воина с вором, если один губит и грабит по приказу, а второй по собственному разумению? Или же нет разницы? Люту не хотелось думать, что старое тело, едва испускавшее воздух из груди и глядя отжившими глазами в темноте затхлой хижины, может быть ему близок.
- Здрав будь, старый.
Волк откашлялся, принимая пожелание.
- Может встанешь с печи?
Лют по-хозяйски уселся на скамью, аккурат напротив печи, на которой еще недавно было разлито что-то пахучее и вязкое. Потерпеть можно.
Волк покачал головой. Вставать он не собирался.
- Ты может слово какое скажешь?
- Плохо ему, – влезла Прасковья. Лют не мог понять, кому полагалось осуждение в голосе – ему или отцу. – Давно лежит же.
- Точно давно?
Волк кивнул, придерживая горло, будто собирался что-то сказать, но передумал.
- Уверен? Не кривишь душой?
Волк очень быстро замотал головой и разразился сухим кашлем.
Поверить было нельзя, что этот полумертвый старик носит имя Волка – грозного животного, которому почти нет равных в лесу. Он был худ, бледен и жалок и с волком его связывало только то, что зверь давно бы пожрал его, чтобы избавить от мучений.
- По деревне слух ходит, – начал Лют, не спуская глаз со старика. – Что некий старик…
- Мало ли старых по деревне? – влезла Прасковья.
- Не мешай, дура, – злобно шикнул Лют. Девушка ступила назад от того места, где стояла. – Некий старик молодняк пугает. Да баб некоторых. Худой такой, аки тростинка. Волосатый весь. Нагой.
Волк слегка приподнялся. Стиснутые зубы говорили о сильной боли. Ему даже на плечо опереться было в тяжесть.
- Думаешь, я мог уйти дальше этой печи?
Его голос был, как треск сухого дерева. Старик закашлялся.
- Ты очень заметный, Волк.
- Если б меня кто и увидел, то только в момент моего падения в грязь, в которой я бы своим харканьем и захлебнулся бы.
Пусть старик и говорил с трудом, но мутные глаза его, на миг зажглись грозным огнем, который Лют очень хорошо знал в прежние дни. Это взгляд лихого человека, который готов отразить опасность или сам стать ею.
- Все-таки…
- Ну веди меня, куда следует, – Волк уже сидел, пытаясь свесить с печки ноги. – Коли донесешь… Сам точно не дойду.
- Ой, ну оставьте же его! – Прасковья в два шага была уже за Лютом. – Не дурим, верно говорим – давно уже так лежит. Вон, с ложки кормлю!
Лют понял, что пятна на скамье и на полу - следствие попытки дочери накормить отца.
- Поведешь? – твердо спросил Волк, почти избавившись от хрипоты.
Лют молча встал и вышел за дверь. Он выглядел дураком. Старый Волк скорее всего мочился с трудом. Боль каленым железом была выжжена на его лице. Вверх по реке он бы никогда не добрался, а исчезнуть так, что глаз не зацепит – и подавно. Вот только и бабы, и парни описывали кого-то очень похожего на худого старика. Будь толк, Лют бы еще раз спросил Любаву, но баба залилась слезами и могла успокоиться лишь когда пришли дети, а затем и вовсе погнала любовника. Лют думал, что все еще может вернуться на круги своя, но не знал, хочет ли он того. Всегда живая, лучезарная Любава превратилась в плаксивую Любку, ничем не отличимую от его супруги. Где слезы – там и толки, а толки не всегда идут на пользу мужику с бабой. Особенно если баба их и правит. Люту ли не знать.