Будь он волен, давно бы ушел в лес. Только вот против себя не попрешь. Люд ему нужен, пусть он и не всегда приветлив. Без люда он взвоет и ничем от зверя отличаться не будет.
Он мог бы уйти за лес, до ближайшего поселения, или же в город. Разве же воеводы не возьмут его на службу? Возьмут, только вот, что изменится? Новый Лют, новый Ворон, новый Любомир.
Новая Мирослава. Может ли быть новая Мирослава? Отчего нет? Мало ли красных баб у них на земле. Он не то, что половины… Да чего он видел?
Уже достаточно, точно. Духи всегда были не более, чем сказкой, но это… Вину сложно было отрицать. Он помнил, никогда не забывал, что такая за ним водится. Вот только помнит свои прегрешенья мало – плата, вот истинный конец для провинившегося. Емеля и так слишком долго ходил в должниках. Сидя под тенью дерева, встречая владычицу ночь, он рад был бы решить эту задачу, только вот чего кривить душой? За него всегда все решали другие.
Баня стояла грозным видом, будто живое существо - срамная, жирная баба, глядящая на него, на дурачка желавшего скрыться под мраком ночи и леса. Лесу не нужны такие, как он. А вот баня… То, что в ней… Оно ждет его. Может даже сейчас?
Он встал и пошел. Не потому, что должен был. Не потому, что ему пора было понести наказание. Нет. Кто-то маленький, идущий будто во сне, даже издалека Емеля увидел его тяжелую походку, направлялся к ней. Зачем? Он-то в чем провинился? Или она? Это она. Ей отвечать за грехи отцовские?
3
Обдериха. Такая же сказка… Нет, не такая же. Банник не пугал Немола до этого момента. Отец всегда говорил о нем, как о дедушке. О добром старце. Выполняй его закон и все.
Обдериха… То другое. Она является тогда, когда закон нарушен. Только вот чей? Кто кому нанес обиду? Немол не помнил ничего такого из рассказов отца, кроме значения ее имени. Она сдирает кожу с тех, кто провинился. Она не дух, чьи правила стоит соблюдать. Она отмщение той души, что оставили мучатся, вопреки людскому закону. Той души, что вообще пришлось встретить людские страдания в миру, а остаться с ними наедине посмерти.
4
Она не откликалась на его зов. Емеля шел быстрее, хотя сами ноги отказывались это делать. Они чувствовали, куда хозяин их загоняет. Он позвал еще. Без ответа.
Только сейчас, когда девочка скрылась в приветственной тьме, он понял, что дверь этого места открыта. Это не было сделано руками человека. Если не смотреть шире. Он понимал, что за этими дверями не встретит ничего доброго. И, наверное, это правильно. Он готов все принять. Будет больно, но придется терпеть. Он готов. Но не она. Она не должна понести эту кару.
Он вошел туда. Вперёд. За ней. Уже на пороге этого темного, куда темнее, чем древняя ночь, места, пропахшего сыростью и старый деревом, хотя еще чуть больше седмицы назад здесь пили брагу и пели песни, он понял.
«Пропал».
5
«Обдериха».
Последнее, что сказал дедушка Банник.
- Такие контакты тяжелы не только для нас, но и для него. В особенности, когда он лишен своего дома.
Немол вопросительно посмотрел на Кудесника, который наносил ваксу, пахнущую лесом, на его рану. Удивительно, но она как будто бы затягивалась сама.
- Он слит с тем, чем мы дышим каждый день. Как лепесток, его кидает то туда, то сюда. Сила, куда более сильная, благодаря своей злобе, прогнала его из дому. Он искал помощи все это время. И все это время он мог быть далеко - блуждать по всей деревне. – Он громко засмеялся. – Тогда его действительно могли бы видеть вниз по реке.
Немол понял, о чем говорит Кудесник.
- Когда меня обожгли, я решил, что банник так бы не поступил. Он бы наказал меня, за ту воду, но лично. Я бы увидел его. То наказание, что я получил было не уроком, а гневом. Криком боли и желанием свернуть шею любому, кто попадется.
Немол хотел задать вопрос. Не мог, но хотелось понять почему Банник являлся только тем, кому явился.
- Батюшка Банник знает, кто повинен в его беде. К ним и взывал.
«Он как будто слышит меня».
- Должно пройти, – Кудесник указал на руку.
Действительно – рана затягивалась. Ладонь пахла ягодами.