Удар.
Никифор заревел. Видать очень больно.
Еще удар.
Велена молчала.
Лют повернул ее к себе лицом и получил слюни вперемешку с кровью прямо в глаза и на бороду. Его ладони сомкнулись на девичьей шее. Он хотел опять войти в нее, но мысли, рожденные лицезрением задыхающейся Велены, хватавшей своими рваными губами и без того спертый банный воздух, были куда приятней тех двух раз, что забудутся еще не скоро.
Ей больше нечего сказать.
Больше нечем уколоть.
Она больше не махнет волосами, демонстрируя одно из своих главных сокровищ.
Она больше не сощурит глаз, показывая, что видит его на сквозь.
Она больше не оскорбит его, показывая, что будь она всего лишь женой охотника, а теперь уже и вдовой, она все-таки выше его и всех этих деревенщин Лучины.
Ей только и остается – хватать своими гнилыми губами воздух, а своими красными глазами запечатлевать последнее в своей жизни окружение – темный потолок бани, пропахший не столько травами из любимого ей леса, сколько потом трех мужиков и кислой браги. И волосы ее теперь годятся только, чтоб стереть ее же кровь, которая вот-вот засохнет на влажном древесном полу.
Ей остается только сдохнуть, как ее слабаку мужу, причины смерти которого никому не были интересны.
6
Когда спесивая сука, наконец-то, превратилась в кусок сочного мяса, каким всегда для него и была, Лют вновь обрел в их маленькой компании повелительное право. Право сильного.
Никифор держался за свой нос. Лют отметил, что повреждения не большие – даже шрама не останется. Емелю же рвало рядом с мертвой бабой.
- Если ее сжечь – по запаху будет ясно, что где-то помер человек. Начнут задавать вопросы.
Ему пришлось громко гаркнуть, чтобы сосунки все поняли.
- Что тогда делать? – Емеля еле говорил, опасаясь вновь вывернуться на пол.
- Оставим ее здесь до утра, а затем оставим в земле.
- Здесь? – Емеля ужаснулся.
- В парилке. – Лют открыл дверь на улицу. Нельзя было игнорировать вонь, то ли от Емели, то ли от бабы, перед смертью, не удержавшей свое нутро.
- А если кто найдет? – дал, наконец-то, голос Никифор.
- А кто сюда лазает? Батя только твой. Но до утра точно не полезет.
Останки Велены отнесли в парилку, прикрыв ее остатками платья. Лют распорядился, чтобы юнцы убрали и за ней, и за собой, а дома помалкивали. Они и будут молчать. Никифор сам все начал и как только боль пройдет, вновь возьмет себя в руки. А Емеля слишком труслив, чтобы брать на себя подобные дела.
Они покинули место убийства спокойно, как будто парились, да и только. Хотя возможно Емеля о чем-то и переживал, но виду больше не подавал, после уборки, возвратившей его, по мыслям Люта, в обыденное состояние. Никифор и вовсе - снова накинулся на ягоды.
Так и должно быть. Лют знал и верил – отнимая чужую жизнь, мужчина должен помнить, что ничего проще нет. Это лишь издержки мира, в котором он живет. Пусть то и баба. Разница не велика.
Они уходили уже за полночь, не вспоминая ни о Велене, когда дошли до собственных домов, ни о старых легендах о банных духах, кои слышали в детстве. Особенно Лют. Он был слишком доволен настоящим, чтобы позволять себе опускаться до старых страшилок, придуманных овцами для стращания волков.
Глава 9
1
Когда Кудесник закончил, Маня истратила все слезы, что у нее накопились. Кудесник не был прирожденным сказителем, или же специально не углублялся в детали и подробности, лишь описав события, произошедшие с Веленой круг назад, со слов скорбного духа. У Мани не было возможности понять, о чем вдова думала, о чем сожалела и как прощалась с жизнью, однако, даже такой куцый рассказ вверг ее в шок. Она уже слышала об этом со слов Никифора, и даже сама стала его жертвой, связав овладение ею названным братом, как проявление любви, которая им недоступна. Несмотря на то, что история Кудесника не была ей нова, а мужская суть, звериная и неукротимая, была знакома ей по собственному опыту, она все равно чувствовала, как душа дрожит под тонкой кожей между хрупкими костями. Она понимала, что муки будут преследовать тело даже тогда, когда от него почти ничего не останется. Пребывание в виде не упокоенного духа, который только и движим, что сухим ветром и ядовитой злобой, она посчитала страшнее нарушения ее девичьей сути. Она боялась когда-нибудь стать нечистым духом.