Немол, напротив, не мог разобраться. Не мог понять, как такая дерзкая и мудрая баба, позволила себе оказаться в таких обстоятельствах. В его голове роились вопросы о том, что было в голове у Люта, славного мужа войны, и его друга Ворона, мудрого отца семейства. Как на такое был способен Емеля, который казался не более, чем выпивохой и повесой. Но главное… Никифор, сын старосты, которого никто не воспринимал всерьез… Он оказался страшнее всех. Что им движило? Жажда тела? Злоба? Обида?
- Думаю, вам лучше вернуться домой, милая Марья, – нарушил задумчивое молчание Кудесник. – Нам стоит закопать это место, а затем мы вернемся.
- Я могу подождать, – соврала Маня, которая уже хотела убраться отсюда.
- Не можете. Ступайте.
Манька рванула к Лучинке, даже не обернувшись. Немол взялся за лопату.
- Я отослал ее, - с печалью в голосе начал Кудесник. Несмотря на скорбность, Немол отметил, что хрипов у него стало меньше, – потому что следующая история не для нее. Если, конечно, когда-нибудь ты не решишься поделиться с ней. Ну или с кем-то другим.
Немол бросил лопату и сел напротив Кудесника. Ему показалось, что шрам стал меньше, вопреки тому, что еще недавно он сиял с прежней силой.
- Я думаю, ты и сам ее хорошо знаешь. Теперь-то ты вспомнил, так ведь, Тихон?
Немол кивнул.
2
Приятная вечерняя прохлада не отпускала ни Тихона, ни его отца Благовеста с насиженных долгими кругами мест. Улов был не самый большой, и, вероятно, более уже не будет, но мужчины, вернее старик и юноша, находили удовольствие в самом нахождении здесь. Серебристая вода, приобретающая драгоценный оттенок с отступлением солнца, редкие всплески играющийся рыбы… Даже жужжание редких гнусов придавали этому вечеру, как, впрочем, и любому другому, оттенок медового очарования. Деревня была настолько далеко, что ни единый звук скверной бабы, злобного мужика, голодной собаки, или дряхлой курицы не мог вступить в свои права над этой идиллической картиной.
Отец лежал, почти не глядя на свое удило, уставившись куда-то в темнеющий небосвод. Тихону было интересно, о чем старик думает, потому как содержимое его головы всегда доставляло сыну или удовольствие, или тяжелые думы.
«Сам скажет, коль захочет».
Тихон обратил внимание к реке. Мирно идущее течение убаюкивало его внимание, как качающаяся люлька с младенцем, вводящая в дрему качающего, а не самого сорванца. Можно ли всегда быть довольным рекой и ее дарами и не мыслить ни о чем другом? Тихону казалось, что да. Всякий знавший в деревне свое место будет любим и почитаем. Так, во всяком случае, было с его отцом.
- Думаешь о чем, сын? – мягко спросил отец.
- Не-а, – умолчал о своей маленькой радости Тихон. – Любуюсь просто.
- Добро, – улыбнулся отец, как будто уловив движение души отрока. – Красота порой все думы заменяет.
Нельзя было не согласиться.
Всматриваясь в водную гладь и прислушиваясь к природному звучанию, Тихон с разочарованием понял, что отчетливо слышит слабые, но настойчивые звуки шатающихся в нетвердой руке пустых ведер. И верно – со стороны деревни, по берегу, к ним шла, лучезарно улыбаясь, тем самым нанося оскорбление зарождавшейся ночной тьме, рыжеволосая Велена. По мере приближения, ее походка начинала преображаться. Если вне взглядов свидетелей она шла почти смирно, в чем-то даже покорно, в соответствии со своей бабьей долей, то сейчас, узрев полный, не то сожаления, не то желания, взгляд сына рыбака, она начала вилять бедрами, отчего волнистые линии ее ног, едва сокрытые черной тканью, овладевали взглядом юноши.
Она знала, что он смотрит, а потому, начинала смеяться, разбудив внимание отца.
- Милостивая госпожа! – отец вскочил с места.
Тихон не любил его за это. Любовь к отцу жгла его сердце, как небесное светило обжигает неосторожный взгляд, но рядом с этой женщиной… холод в груди был больнее жгучего мороза в зимнюю пору.
- Приветствую, Благовест. – Ни «уважаемый», ни «дорогой», как было бы правильно по отношению к старику. – Рыбку мучаете?