Когда мыльница стала видна в полном своем очаровании, Тихон обратил внимание, что от нее движутся несколько силуэтов. Три, если приглядеться. Издалека не было видно лиц, но Тихон не мог не распознать крупную фигуру Люта, чуть менее крупную, чем у его друга Ворона. Ближний шел уверенно, широко расправив плечи, а за ним боязливо трусили две скрюченные фигуры. В одной из них можно было признать Емелю, а вот второго… Кто-то такой же длинный и тщедушный.
Тихон замедлил шаг, чтобы посетители бани ушли вперед и не заметили рыбака, желающего приобщиться к их материальному таинству. Когда головы ближних скрылись за пригорком, Тихон уже отворял дверь мыльницы. Внутри было темно и тихо, только скрип еще мокрых половиц нарушил вечерний покой.
Воспользовавшись лучиной, покаявшейся за поясом, Тихон осветил себе вид. В переднем помещении было пусто, если не считать седельных лавок. Куда интереснее был запах. Тихон сразу признал кислые отголоски браги, но второй оттенок, тошнотворный, какой бывает после нужника, был совершенно непривычен юноше, считавшем что в мыльнице только питье да веселье. Тем не менее источника запаха он не обнаружил.
- Ты еще не был в другой комнате.
Тихон огляделся. Странно, но он как будто услышал себя со стороны или же услышал не себя, но свои же слова. Его собственный внутренний голос показался ему каким-то скрипучим, похожим на старческий. Будто умирающий от мора в груди дед, пытается совладать с языком.
Он отбросил эти мысли и последовал своему же совету.
«Своему ли».
Он открыл дверь парилки тихонько. Капля за каплей, чтобы мрак парилки постепенно проникал в освещенное им помещение. Не он вторгается в царство тьмы, а тьму впускает во владения света. Вместе с ней Тихон уловил запах топки и понял, что мрак ночи смешался в парилке с черной копотью на стенах. Они были черны так же, как лавки, на которых принято сидеть. Так же, как и половицы.
На которых кто-то лежал.
Тихон невольно отступил. Резко сделав круг, он убедился, что в бане никого нет. Он хотел было выглянуть на улицу, чтобы убедиться, что мужики не идут назад, но решил, что это только отнимет у него время. Взгляд вернулся к фигуре на полу. Она не двигалась.
Может это и не фигура вовсе. Тихон наконец-то шагнул в парилку. Теперь вблизи было видно, что перед ним лежит что-то в черном мешке. Или не мешке. Двинувшись праве, туда, где куча становилась толще, он обратил внимание, что перед ним кто-то в черном балахоне и копной темных волос, цвет которых он не смог определить, пока не поднес лучину ближе.
Рыжие.
Лучина погасла, и он зажег новую. Не сразу. Помешало сосредоточиться воображение. Только у одного человека в деревне были рыжие волосы. В своих догадках Тихон убедился, когда в тусклом огне лучины он дрожащей рукой взялся за волосы и повернул голову, на которой они крепко держались, к себе.
Он вскрикнул. Не понял только, по-настоящему, или вновь в голове.
Велена, или вернее сказать, тело с ее лицом, смотрело на Тихона своими застекленевшими глазами, мутная серость которых пришла на смену глубокому болотному цвету.
Тихон почувствовал тошноту. Глаза показались ему страшнее всего, что он когда-либо слышал о мертвецах. Мутное стекло казалось таким хрупким, что если сейчас Тихон попытается поднять тело, то глаза сначала покроются малиновыми трещинами, а затем из них потекут тонкие струйки прямо на синие губы вдовы.
Но Тихон отбросил эти мысли, когда понял, что платье на вдове порвано в нескольких местах. Кто-то, кто ее оставил, а Тихон прекрасно понимал кто, постарался прикрыть все ее срамные места. Как будто старался сохранить ее право на чистоту уже после смерти.
Тихон повернул ее. Легонько, как будто она была еще жива и вот-вот проснется ежели он будет слишком груб. Платье на груди завернулось. Тихон смог увидеть ложбины меж грудей более отчетливей. На мгновение его посетила мысль о том, что это неправильно… Но перед кем? И что именно нарушает правило?
«Какое правило?».
Он потянулся к вырезу, не обращая внимания на собственную дрожь. Отогнул его, пусть кусок ткани и показался тяжелым. И увидел. Увидел все то, чем Велена хвалилась все эти круги. Бледная, пусть и полная грудь, была лишена той жизни и привлекательности, какая была в ней, когда она вздымалась в такт дыханию под черной тканью. Тихон слышал, что соски должны быть в цвет поросячьего носа, но сейчас они цветом напоминали скорее тушку мертвого хряка. Все, чем так гордилась Велена, пусть и не вслух, не имело никакой ценности теперь.