«Мы дойдем…».
Точно дойдем. Путь не долгий.
«Все будет хорошо…».
Будет. Удары бывают у всех старых.
«Удары дело обыденное…».
Обыденное.
Если это не удар сына.
«Не мой удар…».
Упал защищаясь.
«Не мой удар… Внутри что-то не сладилось».
Внутри. Но вот внутри то, что снаружи.
«А снаружи его сын… Нет! Не я!».
Не ты. Он ведь сам разозлился.
«А из-за чего… Из-за чего?»
Кто упомнит?
Никто. Помнить не о чем. Все пустое. Все кроме туши мертвого отца. Мертвого старого отца. Не выдержал старый чего-то. Ночная рыбалка не пошла. Не пошла. А сын тут рядом был. Заснул, как и он. Точно ведь заснул! А как проснулся – отец преставился. Точно преставился. А может еще нет?! До деревни надо дойти! Люди помогут! Староста поможет! Ближние его! Всей деревней помогут. Добрый ведь был рыбак. Хозяйственный. И такого сына воспитал.
Немол тащил отца, запыхаясь и постепенно утрачивая память. Коли была она у него, то точно бы оглянулся на баню, в полумраке которой виднелся лик кого-то, напоминающего крупного рыбака. Вскоре, через три денька, эта тень исчезнет, ушедшая благодаря поминальной песне и искренним слезам любящей жены и любящего сына. Но сейчас тень рыбака плакала сама. Плакала понимая, что ждет сына впереди. Рядом с ней возникла тень поменьше – тощая и низкая. Тень тоже плакала, понимая, что дом ее разрушен.
5
Когда Кудесник закончил, с пугающей точностью, предположив, как Немол потерял голос и отца в один вечер, юноша ничего не чувствовал. Не было не слез, не тошноты. И это пугало больше всего. Он вспомнил тот вечер тогда, когда побывал в царстве Дремы, и все это время хранил секрет, осознавая свой поступок. Рыдать или пытаться извергнуть свое нутро сейчас было бы мерзко.
- Ты не сделал ничего такого, за что должна бы наступить казнь, – сухо сказал Кудесник. Он говорил, казалось, с прежней свежестью, как будто только пришел в Лучинку. – Сын пошел на отца. Попытался отстоять себя. Вот только отец не был к этому готов. Потом не был готов ты. Страх и вина сделали свое дело.
Немол молчал. Едва нашел силы на кивок.
- Как поступать дальше, Тихон, решать уже тебе. Добровольное молчание или же добровольное принятие. Слушать тебя все равно предстоит только одному человеку.
Немол это понимал, от того и дрожал, как в ту роковую ночь. Не говоря ни слова, как и целый круг до этого, он, не дожидаясь требований начал закапывать дыру в земле, стараясь не мыслить о той, что разверзлась в его душе.
Эпилог
Бажену отпели отдельно от ближних и Никифора. Такое решение не пришлось объяснять собравшейся толпе, которая воспринимала заключительные ритуалы, как конец затянувшейся былички. Однако, даже без пояснения Любомиром особенностей такого решения, многие, прямо в процессе ритуала, обменивались толками и слухами различного рода, среди которых были и очень близкие к истине.
Кудесник провел тризну довольно неуместно, как показалось Немолу. Он пел и держался так, будто готовит души не в последний путь, а вот-вот обвенчает каждую из них. Ежели лукавую улыбку и зычный голос в отношении преступников Немол мог понять, то такая радость рядом с телом мёртвой девочки, ставшей назиданием слабому отцу, Немолу казалась оскорблением.
Кудесник, казалось, был не в себе. Оставшийся до ритуала день он провел в одиночестве, не покидая своего временного жилища. Уже на поминовение он пришел посвежевшим, с той неявственной молодостью промеж волос, яркими глазами и почти зажившим ожогом на лице. После того, как песня была спета, а пряные травы были сожжены вместе с телами покойников, шрам, казалось, исчез вовсе.
Еще до ритуала Любомир объявил на площади о том, что теперь каждый день необходимо приносить жертву самой лучшей скотиной. Решено было собирать со двора. Тут уж народ не утерпел – пошли крики, ругань. Даже комок грязи, настоявшийся после стольких дождей, полетел в заляпанную потом и слезами рубаху старосты. Тем не менее Любомиру удалось отстоять свое. Сквозь слезный голос прозвучали напоминания о том, чем может обернутся божественная кара, а также уточнение – никогда не знаешь на кого именно падет перст божий. На лихого человека или же на ребенка.
В день, когда Кудесник собирался уходить, наконец-то помер Волк. С первыми же петухами лихой старик свалился с печки, разбудив стареющую не по летам дочь. Кудесник заглянул к ним до полудня.