Любомиру встреча с когда-то желанным гостем стояла, как кость поперек горла. Немол видел это невооруженным глазом. Тем не менее, толстяк расплатился с чужаком сполна – снарядил его мешком с продуктами из собственных припасов. Немол был рядом, так как Маня послала за ним по приказу гостя.
Кудесник наказал толстяку, что каждая насильственная смерть должна быть отпета по правилам, в особенности место, где это произошло. Прочих же следует отпевать по известному обычаю. Позднее, когда Немол узнал о том, что Кудесник был в доме Волка, мысли о характере смерти старика стали занимать его первые несколько ночей, пока привычные заботы не взяли над ним власть.
Любомир был единственным, если не считать Маньки, из собственного дома, кто провожал гостя. Ефросинья, как понял Немол, до сих пор убивалась по первенцу, то ли не зная о совершенных злодеяниях сына, то ли не считая их таковыми. Богдана она держала рядом.
Манька преобразилась. Так во всяком случае показалось Немолу. Она более не теребила нервно платок, и не горбилась, а держалась прямо, даже выставив грудь вперед. Немолу это показалось странным, но баб он никогда понять не мог.
Деревня не провожала Кудесника. Даже Любомир сослался на дела. Только Манька и Немол. И маманя, встретившая чужака у дома старосты. Она также собрала для гостя туесок, который тот благодушно отказывался брать.
- Так за сыночка же… За опеку.
- За какую опеку? – мягко вопрошал Кудесник. – Это он меня тут опекал, а не я его.
Голос Кудесника в этот момент будто был обращен в нутро Немола, лишний раз напоминая ему о причинах надуманной немоты. Немол старался спрятать стыд и смущение. К его спокойствию Кудесник на него не смотрел, зато смотрела Маня, будто понимая, что он что-то скрывает. Видимо это особенность всех, кто хранит тайну – видеть себе подобных.
Маманя оставила их там же, где и встретила, передав, как она считала, достойную плату. Манька оставила Немола с Кудесником, как только они миновали самые крупные хозяйства, то есть на том месте, где гостя встречала вся деревня несколько дней назад. Все время, что она провожала Кудесника, девушка не проронила ни слова, ограничившись лишь поклоном и пожеланием безопасного пути.
Они остались вдвоем, в том же молчании, какое навестило их прошлым вечером. Хозяйства остались позади, и они уже почти подошли к тому месту, где Немол впервые увидел гостя.
Кудесник повернулся к нему. На его лице не было той странной улыбки или удовлетворения, что была во время тризны. Не было и страшного шрама – результата глупости и неосмотрительности старосты. Была лишь печаль… Грусть… Такая знакомая… Казалось давно забытая… Но нет.
Такая же печаль покоилась на лице отца, когда его сердце остановилось. Не болезненная гримаса боли. Не гнев. Именно что печаль, будто умирал не он, а кто-то другой.
- Я считаю, что каждый выбирает свой путь сам, – он говорил тихо, желая, чтоб Немол сделал усилие и прислушался. – Иначе, как он сможет идти по дороге, проложенной другим? Он запнется там, где кто-то шел ровно, и пробежит в том месте, в котором необходимо идти аккуратнее… Но иногда человек слеп. Не может даже наметить этот путь. Или сомневается, что он верный. Тогда стоит подтолкнуть. Тебе решать, как поступить, Тихон, но забыть, вновь, не получится. И это съест тебя. Как пламя пожирает дыхание.
Немол молчал. Сказать было нечего. Кудеснику этого и не требовалось, так как приложив руку к груди и поклонившись, он молча повернулся в сторону леса. Тихон поклонился ему ответ, пусть гость этого и не видел. Он шел, не слишком быстро, но и немедля, не опираясь на палку, а лишь держа ее, прямо на встречу лесному массиву, над которым зарделось чистое небо, оставляя позади непримиримую грозовую тучу.
Конец