Спустился я, значит…вернее поднялся, по течению, прямо под баней. Солнце только-только взошло. Аккуратно так, еще сумерки ночные не до конца разошлись. Солнышко аккуратно владения свои озаряет. Я же сел, удилище свое подготовил… наживку, червя надел… закинул все, куда надо. Молока да хлеба съел. И в сон меня. Не знаю почему. Встал и был бодр, готовый к любому делу, а тут бац – и все. Как дрему на меня кто навел. И не сказать, что от молока так или от хлеба. Я их не умял полностью. Но сплю.
Проснулся, от того, что кто-то трясет меня за плечо. Все, как в тумане. Очи еле-еле разомкнул. Казалось будто туман перед глазами. Не… не просто туман, а вот вся эта пелена, дымка эта, у меня меж век застряла. Глаза даже защипало от пробуждения. И во рту вкус такой… как будто травы какие, а какие – назвать не могу, не знаю.
Меня трясут, а я рукой с глаз морок отвожу, как будто пыль с половицы стираю, или же травную поросль с воды поднимаю. Смотрю, когда туман чуть отошел, старик какой-то. Чем-то на Волка похож. Не, Волк - это старик местный наш. Тятя понял о ком я. Но вот то не Волк был. Похож только, худющий, кости видно. На нем кожа, как паутина на потолке, лежит еле-еле. Дотронешься – спадет. И такой же лохматый. Лохматый и белый, но не как снег, а как пепел. Белизна какая-то мертвая. Проведи рукой – не будет ее вовсе. Обратится в ничто. Темной станет.
Он меня трясет, а я как его увидел, отшатнулся. От неожиданности. Сначала решил, что Волк – лохматый, тощий, старый. Но то не он был. Во-первых, глаза. У Волка они светлые, почти как у вас, дорогой гость, только больше в цвет травы. Ваши поярче. У старика же этого глаза такие же, как волосы, мертвенно-бледные. Будто их нет вовсе. Решил я сначала, что он слепой, но он давай хохотать, как собака больная лает, и я понимаю, что он видит меня и хорошо. И добавляет сам:
- Чего глядишь так, молодчик? Нравлюсь? За гузно хочешь хватить? Девки небось наскучили.
Во-вторых, он голый был. На чреслах только тряпка какая-то висела. А так, в чем на свет вышел. Волк-то так не вышел б никогда. Он старый и мерзнет вечно. Ходит в балахон укутавшись. Этот же все свои внутренности на показ выставил. Только кожа и отделяет их от всего мира.
Да и не Волк это, потому как к лицу я пригляделся, точно не он. Не он и все. Просто похожий.
Я сижу на берегу, и замечаю, что солнце как будто вновь зашло. Темнее стало, чем было. Удила своего не нахожу, только старик этот стоит, на своих тоненьких ногах и головой в разные стороны вертит, как будто меня передразнивая.
- Рыбку ищешь никак? А?
Он это скажи и запах такой зарделся… В самое нутро. Я не выдержал и все молоко и хлеб из меня на землю… Да так больно, что обожгло горло и вкус такой странный во рту. Смотрю на землю, а вместо белого молока – как малинный сок лужица. Вместо хлеба что-то на рыбью чешую похожее, только больше. Как будто чешую сняли, с рыб трех, не меньше, и в шарик скатали. И этот шарик у меня изо рта повалил, такого же малинового вида.
Из меня опять полилось. Уже не из-за запаха, а от увиденного. И все тоже самое. С глаз слезы льются, а все на землю, да на землю. Слышу, как тонкие ножки вокруг меня вьются. Стопы его то так, то этак о траву да об песок бьют. И кричит:
- Страшно, молодчик? Домой хотишь? Так и я хотю!
И он кричит. Одно и тоже. А из меня льется малиновый цвет и горло жжет. Слезы этому вторят. Мог бы – не ревел. Вот только с меня самого льется, я власти не имею. И трясти начинает. Трясет и трясёт. Голова кружится. В какой-то момент я падаю, а надо мной мужики стоят и говорят:
- Ты чего ли брагу хлещешь?
Рассказ был окончен.
- Это был сон? – серьезно спросил чужак, который слушая рассказ попивал мед.
- Да, дорогой гость, – довольно кивнул Никифор, но тут же спохватился. – Но это не просто сон, я…
- Помолчи, сын, - вставил Любомир. – Теперь очередь Емели.
- Постойте. – Чужак облизнул губы. – Никифор, ты еще встречался с этим стариком?
- Нет, – махнул головой сын старосты.
- Но что-то не дает тебе списать все на сон, так ведь?