- Добрый Емеля, – нарушил молчание чужак, – много ли вы пили браги в тот вечер?
- Нет! – резко ответил Емеля и тут же поперхнулся. – Я пил, да, но мужичка того, как ясный день… как вас сейчас, добрый человек!
- Но все-таки…
- Не много! Кружка… пара… но не более…
Ход мыслей чужака был ясен. Емеля знатный бражник и уж давно свет дня путает с кислой пеной, а Никифор… Ума немного раз, сон и быль различить не может.
- Вы, милый человек, – вступился Любомир, – думаете Емеле спьяну привиделось?
- Этого я не говорил, – покачал головой чужак. – Но все-таки хочу знать, как сильно молодец в тот вечер потерял голову.
- Не сильно, нет! – вновь начал Емеля. – Да у мужиков спросить! Говорю ж, не пропойца я, и не был им никогда.
- Я верю, – примирительно сказал чужак. – Значит этот случай был позже, чем у юного Никифора?
- Да-да! – довольный, что к нему прислушались ответил Емеля.
- Были еще случаи?
- Были! – со скамьи встал Ворон. – Тому не я был свидетелем, а дочка моя да жена. Но расскажу все так, как слышал от них самих.
5
У меня две дочери и сын. Старшая возраста Никифора, а младшая в половину младше. Сын же… вон как Богдаша, но еще меньше. Ну и жена, Любка. Мы ниже по холму живем. Жена всегда с бабами, и трудится, и лясы точит. Ну так баба она баба и есть. Старшая и младшая часто с ней, да и сын, покуда глядеть за ним некому больше. Я же – то в поле, то с обозами к ближайшему селу хожу, продаю что остается. На месте не сижу. Когда за вами, почтеннейший Кудесник отправляли, я был с этой стороны леса, но дальше, вверх по реке, в Яргороде на ярмарке. Мужики торговали, а я чем мог помогал. Я это к тому, что меня долго дома не было. Моя всё старосте поведала, а я уж по возвращению узнал. Сам две ночи, как вернулся, а то было раньше, примерно, как Никифор рассказывает, только вот жена не сразу все поведала… Но к сути!
Моя была на стирке с утра. Стирают всегда у реки. Ну и моя там же стирала, где и все. Это вниз по реке. А моя, чтоб вы знали, почтеннейший Кудесник, работница добрая. Она вроде и медленно может все делать, за то комар носу не подточит. Да и куда ей гнать. Все пошли уж на столы накрывать, так как мужики на вечерку потчевать сбираются, а моя Славку, старшую мою, с младшими отправила в дом, а сама сидела еще, за вещами смотрела, что нужно было перестирывала. Ну так вот, еще не вечер, как я понял, но уж сбирается, темени нет, как Емелька сказывал, но уже день ночи уступать собирается. Как моя говорила:
- Не заметила, как руки стерла. Тру и тру, они краснеют, шелухой покрываются, а я и не вижу. – То значит, уж больно долго она сидела за работой.
Сидела бы так и сидела, еще и песню запела. Поет, о том, как жарко в поле в полдень, коса как рвет траву, и птиц не слышно и не зверя, и даже люди далеко, и только стук в груди и звук дыханья слышен. И вот на тех словах:
Дыханью чистому помехи нет
Не в птичьем щебете, не в рыке зверя
И только грудь стучит,
В твоих глазах….
- Уж солнце тлеет…
Как будто кто-то с ней запел. Она замолчала и слушает. Песня все дальше льется, уж без нее, и как говорит:
- Голос такой, как разом все половицы сгнили…
И вот она сидит, самое время голову повернуть, но по ее же словам:
- Тело липким стало, как окунули в мед, и двинуться-то можно, но все стягивает и неприятно…
То страх был, я уверен. Он как возьмет, ты муха на меду.
Сидит моя, а кто-то, своим скрипучим голосом поет ей, мушке, на меду застрявшей. И чувствует, говорит она, что по ручке, что в лохани была, как кто провел. Она того не видит, но чувствует:
- Как ветошью старой…
И этой ветошью все выше и выше, от локотка к плечу…
Она не выдержала и закричала, вот только никто не слышал. Она вскочила, туда и сюда. Никого! И смех в ушах, скрип по половицам. Врезается в ухо.
Она вещи бросила и бежать.
- Где это было? – спросил чужак, который судя по стуку кружки выпил свой мед.