— Сейчас я вам покажу, — она потянула его в глубь комнаты, где у стен притаились экспонаты, слишком крупные для любого другого помещения. Гигантское, футов двадцать в высоту, ухмыляющееся лицо, в пасти которого проделан проход. Светящийся плакат рядом обещал «Ворота смерти». Неподалеку — локомотив в натуральную величину, ведомый скелетами.
— Господи! — выдавил Грилло.
— Теперь вы понимаете, почему я оставила его?
— Не понимаю. Вы что, не живете здесь?
— Я пыталась, — последовал ответ. — Но поглядите на это место. Это сама душа Бадди. Он обожал ставить не всем свою метку. На всех. Здесь для меня не было места.
Она посмотрела в пасть великана.
— Мерзко. Вам не кажется?
— Я не специалист.
— Неужели это не вызывает у вас отвращения?
— Может быть, я привык к отвратительным вещам.
— Он любил говорить, что у меня нет чувства юмора потому, что я не находила эту… штуку забавной. На самом деле я и в нем не видела ничего особенно забавного. Как любовник, да… он был замечательным. Но забавным? Нет.
— В этом все дело?
— А что, если я скажу «да»? У меня в жизни было достаточно скандалов, я знаю, как вы, газетчики, умеете все извращать.
— Но вы же все равно говорите?
Она оторвалась от маски, чтобы посмотреть на него.
— Да. Говорю, — внезапно она быстро отошла от стены. — Мне холодно.
Тут Эллен внесла кофейник.
— Оставь. Я разолью.
Вьетнамка поставила поднос и перед тем, как выйти, задержалась у двери чуть дольше, чем позволяется дисциплинированной прислуге.
— Вот и вся история Бадди Вэнса, — сказала Рошель. — Жены, деньги и карнавал. Ничего нового я вам, к сожалению, не скажу.
— Как вы думаете, у него были какие-нибудь предчувствия?
— Смерти? Сомневаюсь. Он никогда не любил думать об этом. Сливки?
— Да, пожалуйста. И сахар.
— Берите сами. Какие новости ваши читатели хотят услышать? Что Бадди снилась его смерть?
— Иногда случаются и более странные вещи, — говоря это, Грилло думал о расщелине и своем спасении.
— Не думаю, — возразила Рошель. — Я видела в жизни не так много чудес. Когда я была ребенком, дедушка научил меня воздействовать на других детей.
— Как?
— Просто усилием воли. Он сам занимался этим. Я могла заставить их уронить мороженое или смеяться без причины. Были и еще разные чудеса. Но я разучилась. Мы все разучились. Мир изменился к худшему.
— Может, все не так уж плохо. Я понимаю вашу печаль…
— Да черт с ней, с печалью, — сказала она неожиданно. — Он умер, а я вот тут жду, какой окажется его последняя шутка.
— Завещание?
— Завещание. И жены. И ублюдки, которых он везде наплодил. Он все же втянул меня в свою дурацкую карусель, — при всей горечи этих реплик голос ее был спокоен. — Можете ехать и накатать про все это великую статью.
— Я пока останусь. Пока не найдут тело вашего мужа.
— Долго прождете. Они прекратили поиски.
— Что?
— Спилмонт за этим и приходил. Уже пять человек погибло, а шансы найти его не увеличились. Незачем рисковать.
— Вас это огорчило?
— Не получить тело для похорон? Да нет, не очень. Лучше я запомню его улыбающимся. Так что, сами видите, ваша история здесь кончается. В Голливуде, наверное, устроят поминание. А остальное, как они говорят, дело телевидения, — она встала, обозначая тем самым окончание интервью.
У Грилло оставалось немало вопросов, в первую очередь о том, что она пообещала осветить: о его работе. Здесь были пробелы, которые Тесла с ее картотекой не смогла заполнить. Но он решил не испытывать терпение вдовы. Она и так рассказала больше, чем он ожидал услышать.
— Спасибо за беседу, — сказал он, пожимая ей руку. Пальцы ее были тонкими, как веточки. — Вы были очень любезны.
— Эллен вас проводит.
— Спасибо.
Служанка ждала в холле. Открывая дверь, она дотронулась до руки Грилло. Он взглянул на нее. С непроницаемым лицом она сунула ему в руку клочок бумаги. Он, не задавая вопросов, вышел, и дверь за его спиной лязгнула замком.
Он подождал, пока не вышел из поля зрения, и только тогда развернул бумажку. Там было имя женщины — Эллен Нгуен — и адрес в Дирделле. Бадди Вэнс остался в недрах земли, но его история упорно пробивалась наружу. Грилло знал, что у историй есть такое свойство. Он верил в то, что ничего, буквально ничего нельзя удержать в тайне, какие бы могущественные силы за это ни боролись. Можно жечь документы и убивать свидетелей, но правда — или ее подобие — рано или поздно покажется, пусть даже в самых невероятных формах. Тайная жизнь редко раскрывала себя в ясных и непреложных фактах. Ее знаками были слухи, надписи на стенах, карикатуры и лирические песенки. То, о чем люди болтают за рюмкой или в постели, или читают на грязной стенке сортира.