Эрвину было все равно — лишь бы вырваться. Учеба за счет горнодобывающей корпорации предполагала небольшую стипендию и доставку к месту учебы за счет той же корпорации. Эрвин легко подписал контракт с кабальными обязательствами.
Он не собирался возвращаться. При необходимости был готов жить нелегалом, обоснованно подозревая, что это не понадобится. Выход должен найтись, и он найдется. Лазейки есть везде.
— Я вытащу тебя отсюда, — сказал он маме. — Подожди несколько месяцев, максимум год. Я пришлю денег, и ты улетишь.
— Куда? — вымученно улыбнулась мама. Она уже плохо понимала, что происходит.
— Туда, где я тебя встречу. Там голубое небо, мягкая трава под ногами, водопады, срывающиеся с гор, крики птиц, теплое ласковое море… Ты не забыла? Я помню.
Он сдержал обещание и переправил маму на Новую Бенгалию — не самый роскошный, но вполне уютный мир. Там она и умерла через полгода от пустячной инфекции, полная гордости за сына и непонимания, зачем теперь жить. Для себя? Она разучилась этому.
Практическая польза и благо — вообще разные понятия. Они совпадают реже, чем принято думать.
Лишь в самых простых с виду ситуациях, которые кажутся прозрачными и очевидными, а на деле труднее всего просчитываются, польза и благо — одно и то же.
Ну почти.
Прошло три дня. Иванов хромал, но мог самостоятельно передвигаться. Дважды в день он стонал и рычал, опуская ногу в горячую сероводородную воду, а Эрвин следил за тем, чтобы пациент не манкировал процедурами. Опухоль на ноге не уменьшилась, но и не увеличивалась, однако кожа вокруг разреза с каждым днем приобретала все более синюшный оттенок. Иванов пытался бодриться, хотя понимал, наверное, что дело плохо.
Еще лучше это понимал Эрвин. На третий день вечером он сказал:
— Надо идти дальше.
— Первоначальный план? — морщась, спросил Иванов.
— Верно. Сам видишь: лечение сероводородом не панацея. Тебя могут спасти только в хорошей клинике. Ждать здесь бессмысленно. Я не могу просчитать, прилетят за нами от Прая или не прилетят. Слишком много неопределенностей. От Большого Лю, наверное, уже не прилетят. Здесь нет врача и медикаментов, зато есть миазмы от болота. Утешать тебя сказками я не намерен: пройдет неделя, самое большее две, и ты не сможешь двигаться. Выступаем завтра утром.
— А если за нами все-таки прилетят? — спросил Прай.
— Тогда нас найдут не здесь, а где-нибудь в другом месте, только и всего, — сказал Эрвин. — Можешь быть уверен: поисковики получат приказ в лепешку расшибиться, а найти. Само собой, в том случае, если вообще поступит такой приказ… Иначе кто станет искать? Надо идти. Мы ничего не теряем, устанем только.
— У меня ведь не гангрена, нет? — впервые спросил Иванов, и, как ни старался, голос его дрогнул.
— Думаю, нет, — покривил душой Эрвин. — Но будет. Идем ли мы на материк, сидим ли здесь — будет обязательно. Это только вопрос времени, а время у нас пока есть. О ноге не переживай, в крайнем случае тебе сделают отличный биопротез. Нога — это еще не весь ты. До утра подумай, я тебя не тороплю…
В этот день он сумел добыть огонь верчением подсохшей на солнце палочки с лучковым приводом и от пуза накормил Иванова жареной «зайчатиной» да еще закоптил мяса про запас. Старые мокроступы — починены, новые — сплетены, шесты перестали быть просто шестами, а превратились в пики с острейшими обсидиановыми наконечниками, одежда и обувь приведены в относительный порядок, имеется кое-какая полезная мелочь, приготовлены даже сухие щепки на растопку…
Чего ж еще надо?
Только решимости достичь цели во что бы то ни стало. Напарник не имел ее в достаточном количестве.
— А если я не пойду, тогда что? — прямо спросил Иванов.
— Тогда уже не тебе, а мне придется думать, — ответил Эрвин. — Возможно, что-нибудь и надумаю. Не исключено, что пойду один.
— Ну-ну. А дойдешь?
— Попытаюсь.
— Бросишь меня?
— Это ты бросишь меня. У одного на болоте меньше шансов, чем у двоих, ты ведь это и сам уже понял?
— А здесь?
— А здесь, похоже, вообще шансов нет… Ладно, соврал. Они пока есть, но ничтожные. И тают с каждым днем. Здесь комфортнее, но где комфорт, а где жизнь?