О.Б. поступил в дом отдыха «Спиноза» после неудачной попытки самоубийства. Он повесился у себя в комнате, как об этом рассказала его мать, когда его вытащили из петли. О.Б. никоим образом не противился госпитализации. Доктор Брест так и не понял, была это попытка самоубийства настоящей или притворной. В Доме «Спиноза» О.Б. вначале вел себя как примерный больной, больше заинтересованный в контактах с другими пациентами, нежели в том, чтобы вернуться к нормальной жизни.
О.Б. написал рассказ, оригинал которого был утерян. С этим рассказом он организовал что-то вроде игры, предлагая другим пациентам переписать его заново. Он заставлял их вносить изменения в сюжет. Затем он читал варианты и отмечал среди них те, в которых имелись следы психоза. Эти варианты он отдавал другим пациентам, чтобы они переписывали их еще раз. Казалось, что загадочная игра не имела конца. О.Б. отказывался говорить о своих опытах, но однажды сказал мне, что не видит смысла в том, чтобы писать, если своими писаниями он не может воздействовать на окружающую действительность. Вот почему, сказал он, меня интересует политика, не политические идеи, а политика как институт влияния на умы. Я спросил его, какому политическому течению он симпатизирует, и он ответил, что ему все равно. Для него было важным только влиять на людей и проводить преобразования — в любом направлении.
О.Б. находился в клинике два месяца. У него не было никаких проблем с психикой. Единственным темным пятном оставались его отношения со старым профессором истории, депрессивным маньяком, который решил написать мемуары. О.Б. предложил свои услуги в качестве писца. Он часами слушал рассказы старика, а потом перекладывал воспоминания на бумагу. Но О.Б. придавал всему, что писал, настолько угнетающий оттенок, что профессор смотрелся как подлинный разрушитель. Когда работа уже подходила к концу, профессор выбросился с четвертого этажа, а до этого сжег все свои бумаги. Вечером, накануне самоубийства, О.Б. прочел ему вслух заключительные главы.
Поскольку так и осталось неясным, имел ли О.Б. намерение побудить старика к самоубийству, студента выписали из клиники. Спустя какое-то время он возобновил свои занятия в университете.
Сейчас, когда я вспоминаю тот случай, у меня нет сомнений, что это был один из экспериментов О.Б., имевших целью показать, что слово, написанное на бумаге, может влиять на реальность, — закончил главу доктор Брест. — Последний раз я видел его у себя на консультации три года назад. Он появился, следуя своей привычке, под чужим именем. Интересно, где он сейчас. Интересно, какое имя он теперь носит.
КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ «ГОРГОНЫ»
Пребывание Брокки в доме отдыха «Спиноза» не нашло отражения ни в хронологии Конде, ни в хронологии Сельвы Гранадос. Этими сведениями располагал только я и таким образом — благодаря своему случайному открытию — тоже вошел в эту печальную группу специалистов по Омеро Брокке.
Памятуя слова Грога, я прошелся по кафедрам, чтобы узнать, допрашивал ли Гаспар Трехо моих коллег. Никто из них даже не слышал такого имени. Решив, что оно было вымышленным, я описал его поношенное пальто, клетчатый шарф, кашель и чихание, но тоже без пользы. Трехо меня обманул. Он приходил только ко мне. Стало быть, у него был четкий след, который привел его от трупа коменданта на кафедру аргентинской литературы.
Мои товарищи по несчастью нанесли мне два кратких визита (к счастью, по отдельности). Сельва Гранадос расспрашивала меня о Конде: не выглядел ли он встревоженным или испуганным, не страдал ли бессонницей, не жаловался ли на тошноту, не думал ли он отложить презентацию «Замен».