— И что же ты, горемычный, все две седмицы не евши, не пивши? — Посочувствовал батюшка. — И как только на наш погост не загремел?
— Дык я же ж хитрый, — невесело усмехнулся Белосвет. — Воду теперь прямиком из речки хлебаю. Они, проглоты, рядышком пристраиваются, отпихивают, да реку-то им не выпить. А я глоточек сделал, и рад. А то колосок зелёный в поле пожую… Тем и жив пока. Да только силы мои на исходе, батюшка. Нет спасу от молодцев проклятых, вот, к тебе за советом и явился.
Отец Сергий задумчиво сдвинул брови.
— Выход есть, сын мой. Надобно тебе договор тот диавольский разорвать.
— Я и рад бы, отче. Да они его, может, за морями-окиянами, в царстве тридесятом скрывают. Добыть-то как?
— А ежели в ларце том поганом поискать, покуда нечисть трудами занята?
— Да они, супостаты, первым же делом ларец свой запрятали. Сказали — там он, где ни одна душа живая не сыщет.
Священник лишь огорчённо развёл руками.
— Прости, сын мой, в этом твоём горе я пособить не смогу. Разве только помолиться за здравие, а там — и за упокой…
Тут Иван, стоявший в сторонке, подошёл ко мне и шепнул:
— Сень, дай-ка мне фляжечку твою. Жалко бедолагу. Спасать будем, забодай петух.
Я вынул из кармана водолейку и без лишних слов передал ему. Ваня уже доказал свою способность нестандартно мыслить, так что оставалось лишь молча наблюдать за развитием событий.
Наш патлатый друг подошёл к Белосвету, сочувственно похлопал по плечу.
— Плохи твои дела, браток. Впредь будешь знать, как с нечистью связываться да всякие-разные бумаги кровью своей мазать. На вот, глотни бражки ядрёной, живо полегчает, забодай меня петух! — И подал ему тыквенную бутыль.
Мужик всхлипнул, дрожащими руками взял флягу, но не успел даже пробку вытащить.
Прогремел гром. Полкан жалобно взвыл и забился под крыльцо, гремя цепью. Взъерошенные куры с тревожным кудахтаньем ломанулись туда же, теряя пух, перья и помёт.
Вокруг Белосвета закружил чёрный дымный смерч, из которого выпрыгнули двое мордатых рыжих парней в ярких пёстрых рубахах. И впрямь, похожие друг на друга, словно близнецы, только у одного глаза светлые, пустые, у второго же — бездонные, чёрные, словно уголь.
— Договор! — Хором рявкнули они, выхватывая у замершего бородача водолейку. — Ты себе отдыхаешь, мы за тебя работаем! Питие есть работа!
Передавая друг другу флягу, они принялись жадно вливать волшебную жидкость в свои щербатые рты. Очень скоро разноцветные очи осоловели, огненные кудри встали дыбом, но чудесная водичка всё не убывала.
Мы, включая священника, Полкана и озадаченного Белосвета, с интересом наблюдали за невиданной попойкой. Длилась она недолго. Где-то через четверть часа с разгромным счётом в два-ноль водолейка победила.
Упитые молодцы дружно повалились на землю, в изнеможении раскинув могучие руки и нацелив в небо раздутые до невозможности животы.
Дурак спокойно подобрал флягу, заткнул её и передал мне. Затем повернулся к священнику:
— Батюшка, у вас в хозяйстве топорик найдётся? Побольше да поострее, петух его бодай.
Отец Сергий на короткий миг задумался, довольно улыбнулся и кивнул. Перекрестившись, осторожно обошел распростёртые в центре двора тела и скрылся в маленьком дощатом сарае.
— Что ты задумал, Ваня? — Тихо мяукнула Бася.
— Сейчас увидишь, — хитро подмигнул ей Дурак. — Надеюсь, сработает. Бог поможет!
Священник вернулся, волоча нечто огромное и блестящее, сильно смахивающее на парадный бердыш стрельца времён Ивана Грозного. Длинное широкое лезвие покрывали тонкие узоры, среди которых центральное место занимал золотой православный крест.
— О, это годится! — Обрадовался Иван, одной рукой подхватывая чудовищное оружие. — Забодай меня петух! Откуда такая славная игрушка, батюшка?
— Ну дык, я ж всего годков с двадцать как духовный сан принял, — скромно потупился отец Сергий. — А до того с торговыми обозами по трактам хаживал. От татей беззаконных да нечисти лесной боронил. С той поры рубильничек сей у меня и сохранился.
Ваня только присвистнул, уважительно глянув на попа.
— Непростой рубильничек, как я погляжу. Никак тут в железе и доля серебра имеется?
— Точно так, сын мой. Супротив нечистой силы ковался. Его в самом граде Китеже смастерили, во главном храме освятили. Я уж и не упомню, сколько раз он мне жизнь спасал! Теперь для сынка берегу — авось и он, как подрастёт, в охрану обозную подастся. Служба честная, нужная, крепко житию-бытию учит.