Разумеется, мы не станем утверждать, что эти четыре ступени развития абстрагирующего мышления находят для себя буквальное место в истории латинского языка или других языков. Чтобы это утверждать, потребовалось бы большое историко-лингвистическое исследование. Кроме того, необходимо уже заранее утверждать, что как бы теоретически ни были ясны ступени абстрагирующего мышления в языке (исторические ступени языка всегда гораздо сложнее и запутаннее), в них нет никогда равномерного и последовательного развития, и в них всегда одни элементы забегают вперед в сравнении с общим развитием данной языковой категории, а другие сильно отстают или даже просто прекращают свое развитие, становясь неподвижным и затвердевшим рудиментом. Поэтому, каковы были реальные исторические ступени развития абстрагирующего мышления в латинском сложном предложении, может показать только специальное исследование. Сейчас же мы можем сказать только то, что и в истории языка, как бы она сложна ни была, не могут не найти места для себя указанные нами четыре ступени абстракции, и что без прохождения через них латинский язык не достиг бы своей точности, которой он так отличается в свою классическую эпоху.
7. Строгость формулированных законов и невозможность исключения из них
В противоположность традиционным изложениям латинского синтаксиса, где обыкновенно исключений из правил дается не меньше, чем самих правил, формулированные нами законы сложного предложения совершенно строги и точны и не допускают ровно никаких исключений. Это могло получиться только потому, что мы базировались не на случайных признаках сложного предложения, а на самой его структуре, то есть на способе его подчинения; и мы не подгоняли способы подчинения под априорно выдуманные типы предложений, а эти типы предложений подгоняли под способы их подчинения. Поэтому у нас и получились такие типы предложений, которые вполне соответствуют своим способам подчинения. Какие же могут быть исключения по вопросам о том, как подчиняется данное придаточное предложение, то есть какие ставить в них наклонения и времена, если сами правила эти и самые типы предложений сформулированы применительно к способам подчинений?
Почему, например, обыкновенно говорится об accusativus cum infinitivo после verba voluntatis и тут же приходится говорить, что verba impediendi сюда не относятся? Только потому, что accusativus cum infinitivo ставится после verba voluntatis вовсе не вследствие того, что это verba voluntatis, и ut с конъюнктивом ставится после verba impediendi вовсе не вследствие того, что это verba impediendi. Главное здесь в том, что тут – разнотипные придаточные предложения, и разнотипные не по своей общеграмматической семантике, а именно по своим способам подчинения. Выставляется правило об асc. с. inf. в качестве подлежащего после безличных глаголов, например, после convenit. И тут же – исключение: после evenit, оказывается, надо ставить не асc. с. inf., a ut с конъюнктивом. Почему? Ответа нет, и учащемуся остается только запомнить это без всякого понимания. На самом же деле тут нет ровно никакого исключения, а просто фигурируют разнотипные по своим способам подчинения предложения.
Есть, правда, несколько обстоятельств, которые близорукий критик может считать исключением из выставленных нами законов. Но эти обстоятельства являются недоразумением, которое можно легко отвести.
Является недоразумением считать, что исторические этапы развития отдельных типов предложений противоречат установленным нами законам. Нашей задачей было изобразить грамматический строй того периода латинского языка, который представляет собою наиболее выработанную латынь и которая потому и осталась навсегда в культурной памяти человечества. Это – классическая латынь. Если кто-нибудь в настоящее время хочет говорить или писать по-русски, то очевидно, он будет пользоваться русским языком не XIV и не XVI веков, но XX века. Точно так же и те, кто хотел или кто хочет говорить или писать по-латыни, всегда пользовался и пользуется классической латынью, а не архаической и не средневековой. Грамматический строй этой классической латыни мы и фиксировали в своих законах. Конечно, это не значит, что наши законы никогда не менялись и всегда были совершенно неподвижны. В архаической латыни еще не выработана, как следует, consecutio temporum. Тут сплошь и рядом стоит индикатив в тех случаях, в которых классическая латынь ставит конъюнктив. Невозможно, однако, считать это исключением из наших законов. Это не исключение из законов, а их история. А те, кто хотел бы свести всякую грамматику только к истории языка, не признают устойчивых норм языка вопреки общему языкознанию, которое фиксирует не только подвижные, но и устойчивые формы языка.