Заключил договоры на дистрибуцию картин в России и за рубежом. Тоненький ручеек денег стал поступать на счет «Стайера».
Мы взяли в аренду камеры и начали снимать входившую в моду рекламу. Мы не отказывались ни от какой работы.
С коллегами было просто. Платил всем одинаково, считая всех равноодаренными. Спустя лет десять студийцы потребовали, чтобы я повысил себе зарплату. На 100 долларов. Я считал, да и сейчас считаю, никому не должно было прийти в голову, что я создал эту студию для собственного обогащения.
Мне нечего было скрывать от коллег. Например, я получал гонорар за снятую рекламу. Мы садились за стол, и я докладывал им о полученной сумме. Можно разделить ее между нами или купить осветительную аппаратуру. Что важнее? Решали купить аппаратуру. Мое счастье, что все были единомышленниками.
Вскоре у нас появились кинокамеры. Мы становились настоящей киностудией. Приобрели два звукомонтажных стола. Все, как у взрослых. Надо было думать о большом проекте.
Эйфория перестройки сошла на нет…
Уже пережили ГКЧП. И вот — 1993 год и бунт черни. Думаю, именно так мог бы назвать события 1993-го Пушкин…
Я взял на себя обязанности продюсера. На мне лежала ответственность поиска средств на будущий фильм. Пытался дозвониться до председателя Госкино Армена Медведева, но тщетно. Что делать? Кому повем печаль мою? Кто может решить мои проблемы? Ну не Борис Ельцин же?
И вдруг вижу по телевизору, как Геннадий Бурбулис — второй человек после Ельцина — общается с актрисой Вероникой Кастро.
В голову пришла идея уровня Остапа Бендера.
На следующий день я позвонил в администрацию президента и попросил соединить с Бурбулисом. Мне ответили, что он очень занят. На что я внаглую сказал: «Вы знаете, если у него нашлось время для второразрядной актрисы Вероники Кастро, то для перворазрядного российского режиссера, надеюсь, найдется».
После чего продиктовал свой номер телефона и положил трубку. На такую наглость можно пойти только от отчаяния. И я на нее пошел.
Буквально через пятнадцать минут раздался звонок:
— Это Геннадий Бурбулис. Мне нужен Бардин.
— Здравствуйте, Геннадий Эдуардович!
— Вы хотите встретиться со мной?
— Да, хочу.
Последовал провокативный вопрос:
— Для вас седьмое ноября — это праздник?
— Да нет.
— Тогда приходите седьмого ноября в 12:00.
— Куда?
— Как куда? В Кремль.
И вот наступил «день седьмого ноября — красный день календаря».
Я пробираюсь через еще не застроенную Манежную площадь, где упертые коммуняки размахивали красными флагами. Их, к сожалению, было много.
Но выход на Красную площадь был перекрыт грузовиками. И для коммуняк, и для меня. Я подзываю милиционера, который еще так назывался, и говорю ему, что мне надо в Кремль, к Бурбулису.
— Стойте здесь! — говорит мне страж и куда-то уходит.
Я стою. Ко мне подходит капитан.
— Вы к кому?
— К Бурбулису.
— Стойте здесь! — и уходит.
Следующим по званию должен был стать майор. Он и появился.
Сказал, что и предыдущие.
И вот, наконец, появился подполковник.
Только ему власть доверила провести меня до Спасской башни.
Куранты начали свой перезвон, чтобы оповестить мир о том, что ровно в 12:00 провинциальный мальчик пройдет по брусчатке Красной площади.
И это случилось!
Я один иду по Красной площади.
Рядом моя личная охрана — подполковник.
Доходим до Спасской башни.
Подполковник обращается к дежурному:
— Посмотри! Есть в журнале Бардин?
— Есть! — отвечает дежурный.
Тогда подполковник обращается ко мне:
— Разрешите идти?
Я дал себе волю и милостиво махнул ему рукой, как опытный царедворец:
— Свободен!
Я прошел в Кремль. Геннадий Бурбулис занимал кабинет Брежнева. Я никакого трепета в себе не чувствовал.
Мы проговорили с Бурбулисом около двух часов. Обо всем. О положении в стране. О кино. О мультипликации. О моих проблемах. Расстались друзьями. Это — правда. Потом мы были с ним на «ты» и стали друзьями.
На следующий день на студию позвонил Армен Медведев:
— Я слышал, что вы были у Илюшина?
Илюшин в те годы занимал должность первого помощника президента.
— Нет. Я был у Бурбулиса.
— Тогда тем более заходите.
С Арменом Николаевичем Медведевым мы тоже стали друзьями до последних дней его жизни.
Это был чрезвычайно эрудированный, умный и остроумный человек, который знал про кино все. Я его называл жестким диском отечественного кинематографа. Личности такого масштаба сегодня на кинематографическом горизонте не просматриваются.