Уральская школа драматургии объединена бытийно: общими ощущениями от жизни. Всё бесперспективно, нас выплеснули в помойку, мы никому не нужны — и себе тоже. Люди — рабы не страстей, а мелких паскудств. Нет кары, нет награды. Всё случайно, всё тяп-ляп. Нет воли и морали, а потому нет героев. Нет свободы, хотя вроде бы никого особенно не угнетают. Нет образования, нет даже внятного представления о каком-то ином способе жить. Этот иной мир — либо смутные воспоминания детства, либо рекламные мифы, любо сюрреалистические кошмары постиндустриального урбанизма. Вот только постиндустриализм не хайтековский, в духе «Матрицы», а совковый, в духе «Кин-дза-дзы».
Можно сказать, что это психоз «потерянного поколения». Однако этих людей эпоха не теряла — они сами предали свою эпоху и потерялись. Они проиграли все позиции, потому что даже не выходили на бой. Этих людей презирал Илья Кормильцев и жалел Борис Рыжий, про них пел Старик Букашкин, их мечты рисовал Витя Махотин. На осмыслении такого модуса российского социума и сформировался феномен современного искусства Урала. А случилось это в Ёбурге именно потому, что Ёбург всегда был вписан в историческое время и не предавал эпоху. Но он наглухо окружён выморочной Россией, предавшей себя, он стоит в ней, как Брестская крепость, он забит в неё по смотровые щели, как танк в болото.
Глава двенадцатая
Парни из нашего города
Ёбург: город без невротиков
«Купили 10 граммов у подонка по имени Рушат, который продавал амфетамин додикам дискотечным и всяким пуделям-гривотрясам в „Люке“, „Клоне“ и „Истерике“. Но ему удалось от нас свалить. Со страху он помчался по бордюрам, отшлифовал стену дома, расхлестал всю машину, но таки уехал». Ройзман пишет ярко, энергично и брутально. Он вообще хороший литератор, Евгений Ройзман. Но зарабатывал он бизнесом. А работал президентом фонда «Город без наркотиков».
Им всем пришлось узнать, что такое первитин, эфедрин, амфетамин, ханка, крэк, экстази, план, шатл, метадон. Что такое марафон и табуретка, порох и колодец, канитель и мебель, движуха и баян. Кто такие свисток, кувырок, шкуроход, побочка, бегунок. Они выучили все тонкости: какой приход-отход с какого препарата, какие последствия, как организовать изготовление и употребление — а это довольно сложный процесс, потому что наладить его надо так, чтобы люди могли сделать всё правильно и в бессознательном состоянии.
Евгений Ройзман
В Фонде работали за идею. Парни молодые, без семей. Злые. Многие сами пострадали от наркоты — или потеряли близких, или еле слезли с иглы. У парней были тачки, бензин, компьютеры с базами данных, телефоны, закупочные деньги. Работай. Дави гадину. Правда, они ещё не знали, насколько гадина страшна. Знал только Дюша Кабанов. И никто, ни Дюша, ни Ройзман, не знали, что придётся работать не вместе с системой — с государством, а против системы, как будто Фонд — это мафия, группа иностранных диверсантов, террористическое подполье.
Они всего насмотрелись. Наркотой торговали самые разные люди: циничные менты на иномарках, деграданты-люмпены с выжженными мозгами, хлопотливые матери-героини, усатые и бородавчатые цыганские баронессы, обвешанные дутым золотом, дивной красоты театральные актрисы, умненькие студенты-ботаники.
«Щётку мы приделали только с пятой попытки. Мы решили понаблюдать, как он торгует. Это просто сетевой маркетинг. У входа в „Кировский“ собиралось двадцать рыл наркоманов и отдавали деньги двум бегункам — Седому и Чечёту. Эти два дауна уже носили деньги Щётке, каждый раз на новое место…»
Они брали барыг по-разному — и тихо, и шумно: с истериками или с драками, на прыжке с высокого этажа; барыги угрожали, кусались, обделывались в штаны, звонили ментам-покровителям, стреляли из пистолетов, совали бабло папухами.
Им ни разу не помогли казёнными деньгами, но Ёбург знал Фонд, знал его логотип — синего дельфина — и офис на Белинского, 19. Им разбивали машины. У них убили двух хороших парней — сотрудников Фонда. На суды к барыгам, которых «прикрепили» эти парни, приходили бесстыжие адвокаты в блестящих костюмах и с лакированными ногтями. Равнодушно-гуманные судьи отпускали обрыдавшихся наркоторговок с маленькими детьми: цыганёнок-детдомовец казался судьям более достойным жалости, нежели 200 подростков Ёбурга, подсаженных на иглу.