Горсовет ломал голову, как же ему спасти город. 1 января 1990 года область перешла на хозрасчёт, и горсовет тоже решил перевести город на хозрасчёт. Но для этого требовалось вырвать городскую собственность из лап области, потому что налоги с городского имущества покрывали только 15 % от потребностей города. И горсовет сцепился с областью. Председатель облисполкома Эдуард Россель обрушил на головы горсовета лавину упрёков и проклятий, но всё без толку: горсовет не отступил. (С той первой схватки прошло уже больше 20 лет, и горсовет уже забыт, и город не Свердловск, и Россель — дремлющий лев на вершине скалы, однако борьба города и области продолжается.)
А главным соперником горсовета оказался горисполком: законодательная власть рассорилась с исполнительной. Горисполком возглавлял Юрий Новиков — его назначил ещё прежний горсовет до появления в политике Самарина. Новиков был матёрый партийный волк, сделавший блестящую карьеру и на производстве, на нынешнем заводе «Трансмаш», и в профсоюзах. С горисполкомом срастался могущественный «корпус директоров»: негласный клуб руководителей главных предприятий города, на балансе которых состояла вся социалка.
Депутаты горсовета сами говорили, что исполкомовские бонзы считают их мальчиками на побегушках. А директора в упор не видели депутатов: бывало, что директора обсуждали с жителями своего района какие-либо проблемы и пренебрежительно прогоняли с заседания депутатов этого района.
Горсовету требовалось восстановить уважение к себе, однако в нём самом взбесились противоположные мнения. Часть депутатов объединилась в группу «Сотрудничество» и предлагала попросту сдать позиции исполкому. Другие депутаты потеряли самообладание и здравый смысл: так в Свердловске появилась «демшиза» — оголтелые демократы, требующие немедленно ввести все-все-все либеральные свободы, и плевать, что получится «бессмысленно и беспощадно».
Депутаты орали и ругались друг с другом, бурно обсуждали всё на свете и зачастую забывали о нуждах насущных. В то время на заседания горсовета мог прийти любой желающий прямо с улицы, и однажды на трибуну вдруг выбралась пожилая женщина, размахивающая самодельным транспарантом «Вы превратили сессию в митинг! Нам нужны хлеб, мясо и масло! Вы предаёте народ!». Ушлые журналисты смекнули: если не хватает сюжетика для новостей, то надо поехать в горсовет, сунуть микрофон кому-нибудь покрикливее — и в изобилии посыплются призывы и анафемы, громы и молнии. «Представительская демократия» России в целом и Свердловска в частности ещё не умела отсевать городских сумасшедших.
У горсовета не было реальных ресурсов — ими распоряжался горисполком, поэтому решения горсовета выглядели порой по-дурацки. Например, осенью 1990 года некому оказалось убирать урожай с полей вокруг Свердловска, и горсовет потребовал закрыть все вузы и конторы города, а студентов и работников скопом отправить в борозды. «Что случится, если, например, парикмахерские закрыть на 5–10 дней? — публично рассуждал депутат Карелин. — Думаю, ничего. Ну станут у кого длиннее волосы, и всё». Горисполком только посмеивался, глядя, как горсовет дискредитирует себя в глазах горожан. А горсовет в яростной борьбе с горисполкомом дошёл до белого каления и потребовал от федеральной власти самостоятельности Свердловска как субъекта Федерации! Это даже не Уральская республика, а Свердловск — город-государство, вроде Ватикана.
Противоречия раздирали горсовет, будто неуправляемая цепная реакция — ядерный реактор. А капитан Юрий Самарин стоял у штурвала этого аварийного атомохода. И никто не знал, куда плыть.
Троглодиты начинают
В конце 1990 года трудовой советский город Свердловск узнал, что такое гангстерская война: на улицах сражались банды уголовников Трифона и Овчины.
Ещё пять лет назад криминальным королём города был вор по кличке Череп. Под его рукой промышляли гоп-стопом шпанёныши Алексей Трифонов — Трифон и Андрей Овчинников — Овчина. По легенде, они тогда дружили и оба выходили на грабежи в масках Кинг-Конгов. Потом этих артистов замели менты, и Овчина с Трифоном получили сроки. Правда, небольшие. Первым откинулся Трифон.
Он увидел разгул кооперативного движения, быстро собрал банду и занялся рэкетом коммерсов. Он отжал у Черепа район и стал авторитетным блатарём. А затем вышел Овчина и понял: ему уже нет кормушки, теперь его номер — шестой. Овчину такой расклад не устраивал. И он решил вальнуть дружбана. Однако черти из своих же сразу стукнули Трифону. Забуревший бандит не стал цацкаться. В ноябре 1990-го бойцы-трифоновцы изрешетили машину Овчины из АКМ. Но хозяина в тачиле не было; Овчина уцелел, обиделся — и война началась.