– Чего? – спрашивает неприветливо.
Заслужил. Полностью заслужил.
– Ужин, – выдаю.
– Что? – моргает.
– Я готовлю ужин. Пельмени. Если хотите – приходите. В семь.
Все. Сказал. Теперь можно уходить. Разворачиваюсь и иду к калитке, не дожидаясь ответа.
– Подождите! – слышу за спиной.
Останавливаюсь, но не оборачиваюсь.
– Это что, приглашение?
– Да.
– По-соседски?
– Да.
Пауза. Я чувствую ее взгляд на своей спине – изучающий, недоверчивый.
– Хорошо, – говорит она наконец. – В семь так в семь.
Ухожу. Быстро, чтобы она не увидела, как я почти улыбаюсь.
Дома начинается паника. Не внешне, конечно. Внешне я само спокойствие. Достаю из холодильника свежий фарш, муку, яйца. Начинаю замешивать тесто.
Внутри – полный хаос. Она придет. Через два часа. Ко мне. На ужин. Зачем я это сделал? Зачем позвал? Что я ей скажу? О чем мы будем разговаривать? Я же двух слов связать не могу, когда она рядом. Буду сидеть как истукан, а она решит, что я еще более невыносимый, чем думала.
– О, пельмешки! – дядя Митя заходит на кухню, на ходу прикуривая очередную «Приму». – По какому поводу праздник?
– Открой форточку. Воняет.
– Не увиливай. Позвал ее?
Молчу. Он принимает это за подтверждение и расплывается в довольной ухмылке.
– Ну наконец-то! А то я уже думал, состаришься бобылем или в монастырь уйдешь.
– Дядь Мить, это просто ужин. По-соседски, сам говорил.
– Ага, конечно. По-соседски. Поэтому ты фирменные пельмени лепишь, которые последний раз делал на мой юбилей.
Он прав, фирменные пельмени – это моя гордость. Рецепт от бабки, доработанный лично мной за пять лет деревенской жизни. Тесто тонкое, начинка сочная, с секретным ингредиентом – каплей соевого соуса в фарш. Никто не угадывает, но все облизываются.
– Может, еще и рубашку погладишь? – подначивает дядя Митя.
– Иди к черту.
– Уже иду, – он берет бутылку самогона из шкафа и стаканы. – Накрою на стол, раз уж гости будут.
Гости. Одна гостья. Московская журналистка, которая считает меня невыносимым. Которая права, между прочим. Леплю пельмени. Методичная работа успокаивает – раскатать тесто, вырезать кружочки, положить начинку, защипнуть края. Повторить сто раз. Руки заняты, голова отдыхает.
– Знаешь, Женька, – дядя Митя снова появляется на кухне, – я ведь помню, какой ты был, когда сюда приехал. После Питера. После всего этого… – он неопределенно машет рукой. – Злой был, как собака. Ни с кем не разговаривал. Только работал и пил.
– К чему ты это?
– К тому, что потом ты оттаял. Не сразу, постепенно. А когда Катька появилась – вообще человеком стал. Нормальным. Живым.
Молчу. Не хочу говорить о Катьке. Особенно сейчас.
– А потом она уехала, и ты снова закрылся, – продолжает дядя Митя, не обращая внимания на мое молчание. – Еще хуже, чем раньше. Три года, Женька. Три года ты живешь как монах. Это ненормально.
– Мне и так хорошо.
– Врешь, – он затягивается своей «Примой» и выпускает дым в открытую форточку. – Ты не живешь, ты существуешь. Работа, дом, козы, спать. И по новой. Это не жизнь.
– Дядь Мить…
– Молчу, молчу, – поднимает руки в примирительном жесте. – Просто подумай. Она, может, тоже одинокая. Может, ей тоже нужен кто-то.
– Она уедет через… скоро уедет.
– А ты сделай так, чтобы не уехала.
– Как? – смотрю на него. Он смотрит на меня – серьезно, без обычной насмешки.
– Если бы я знал, сам бы не сидел тут бобылем двадцать лет, – он усмехается. – Но я точно знаю одно: если будешь молчать и бояться – она точно уедет. А если попробуешь… может, и останется.
Отворачиваюсь к пельменям. Руки немного дрожат, от холода, наверное. От холода. Без пяти семь я понимаю, что схожу с ума. Переоделся три раза. В итоге остановился на чистом свитере и джинсах – достаточно прилично, но не слишком нарядно. Не хочу, чтобы она подумала, что я старался.
Хотя я старался. Еще как старался.
Пельмени готовы, лежат на припорошенной мукой доске, ждут своего часа. На столе – тарелки, вилки, рюмки (дядя Митя настоял), бутылка самогона, миска со сметаной. Даже салфетки нашлись – бумажные, с дурацкими цветочками, но хоть какие-то.
Дядя Митя сидит в углу и демонстративно читает газету. Газете три месяца, но его это не смущает.
– Не нервничай, – говорит он, не поднимая глаз. – Женщины это чувствуют.
– Я не нервничаю.
– Конечно, нет. Поэтому ты за последние десять минут пять раз переложил вилки.
Смотрю на вилки. Действительно переложил. Стук в дверь. У меня секунда – может, две – на то, чтобы взять себя в руки. Глубокий вдох, выдох. Все нормально, это просто ужин. По-соседски.